Нотариус зачитал завещание Веры Алексеевны в ноябре, в 11:40 утра, в конторе у метро Авиамоторная. В коридоре пахло старой бумагой и батарейным теплом. Татьяна сидела прямо, держала руки на коленях. Слева от неё, Роза, старшая сестра, приехала ночным поездом из Ярославля. Справа, Владислав, брат. Пятьдесят четыре года, но садился и вставал как семнадцатилетний, нетерпеливо.
Нотариус читал. Двушка в Перово, в которой они все выросли, Владиславу. Маленькая однушка на Рязанском проспекте, которую мать получила в своё время от бабушки, Татьяне и Розе, пополам. Владислав перестал ёрзать. Закаменел.
«Ты же понимаешь, как это несправедливо»
После нотариуса стояли у подъезда, в ноябрьской слякоти. Слава застегнул куртку и посмотрел на Татьяну.
— Ты же понимаешь, да, что это неправильно. Мне одному двушку, а вам двоим однушку. Но однушка же дороже, если по метру считать.
Татьяна промолчала. Она думала о матери. О том, как та за три дня до смерти теребила угол одеяла и говорила: «Главное — не ссорьтесь. Слава один, ему труднее».
Роза сказала коротко:
— Слав, ты получил квартиру. Хорошую. Живи.
— Да я не про то, — он потёр переносицу, — я про принцип.
Про принцип Вера Алексеевна думала давно. Лет двадцать. Двушка всегда числилась за ней, но жил там последние годы Слава, сначала с женой, потом без жены, потом с долгами и нестабильной работой в транспортной компании. Мать варила ему суп в судочках и привозила на автобусе. В 80 лет. До последнего.
Однушка матери была маленькой, но чистой. Шкаф со стеклянными дверцами, кровать у окна, фотографии на холодильнике на магнитах. Фото сделали в 2017-м, на день рождения Татьяны, мать в синем платке, все трое сзади, Слава улыбается. После похорон Татьяна зашла в однушку и долго смотрела на этот снимок.
«Сестра, ну ты же можешь»
Звонки начались через неделю.
Первый раз Слава позвонил в среду вечером. Сказал, что хочет поговорить «по-человечески».
— Понимаешь, Тань, у меня сейчас сложный момент. Работа неустойчивая, вы с Розой долю в однушке всё равно не будете использовать — ну зачем она вам? Давайте я её выкуплю. Или продадим, и деньги поделим.
— Слава, это не моё решение одной. Есть ещё Роза.
— Ну ты же поговоришь с ней. Ты сумеешь.
Татьяна поговорила. Роза сказала: «Нет».
Слава позвонил снова. Потом ещё. Разговоры становились длиннее и горше. Однажды он намекнул, что «не знает, как вообще дальше», что «вот мать ушла, и всем теперь всё равно». Татьяна выпила корвалол и легла на диван. Виталий, муж, зашёл в комнату и посмотрел на неё.
— Опять он?
Она кивнула.
— Хватит брать трубку, — сказал Виталий.
Она взяла трубку снова через два дня.
«Всего на неделю»
В феврале Слава написал, что хочет приехать. Навестить. Соскучился. «Вы же семья», написал он, и Татьяна показала сообщение Виталию.
— Пусть едет, — вздохнул Виталий. — Неделя, и хватит.
Слава приехал в субботу с одной сумкой. Был тихим, благодарным, убирал за собой чашку. Виталий оттаял, вечером они вместе смотрели хоккей, потом пили чай. Татьяна подумала: может, всё наладится.
На следующей неделе Слава не уехал.
— Слав, ты же говорил — неделя.
— Тань, ну у меня там сейчас сложности с жильём, на работе пауза, я быстро, я вот-вот.
Виталий к тому времени начал приходить домой позже. «Задержался», говорил он, но Татьяна знала, он просто не хотел возвращаться в квартиру, где брат занял кресло и оставлял немытые тарелки в раковине.
Три дня
В третью неделю Слава встретил во дворе приятеля, бывшего коллегу, который жил в соседнем доме. Они выпили пива у гаражей. Потом пришли оба. Потом, ещё раз. На третий день Слава вернулся поздно, говорил громко, задел табурет в прихожей. Татьяна вышла из спальни.
Она увидела его лицо и всё поняла.
— Слав, иди спать.
— Я нормально, — он помотал головой, — я нормально просто. Ты не волнуйся. Ты... ты хорошая сестра. Мать всегда говорила.
— Иди спать.
Утром он не вставал до полудня. Виталий к завтраку не вышел, закрылся в кабинете, работал. Татьяна сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. На холодильнике висели магниты, Ялта 2018, Вологда, ёжик с гриком. И одно место было пустым. Квадратный светлый след на эмали.
Она не сразу поняла, что именно исчезло. Потом дошло: фотография. Та самая, с маминого дня рождения в 2017-м. Синий платок. Все трое сзади. Слава улыбается.
Она не спросила его об этом. Потом поняла, видела краем глаза. Он сорвал её в первый день. Молча. Сунул в карман.
В пятницу вечером Виталий зашёл в комнату, где Слава лежал на диване, и сказал коротко: всё, пора. Татьяна собрала сумку. Брат взял её, не глядя.
У подъезда он остановился и сказал:
— Сестра, ну ты же понимаешь, что мне сейчас тяжело. Ты б помогла чуть. Немного. Ты можешь?
Татьяна посмотрела на него. На куртку, на сумку, на его лицо, сына, которого мать кормила в судочках до восьмидесяти.
— Нет, — сказала она. — Не могу.
Он уехал. Телефон звонил ещё два раза в этот же вечер. Татьяна не взяла трубку.
И на следующий день тоже не взяла.
Мать не ошибалась, Слава был один и ему правда было труднее (она сама так говорила, три раза, почти теми же словами, в разные годы). Только вот что с этим делать, Татьяна до сих пор не знает.
Подпишитесь на канал, здесь истории из чужих квартир и чужих наследств, о которых дома предпочитают молчать.