Дочитала труд Льва Толстого «Что такое искусство», где он изложил мысли, формулировка которых заняла у него пятнадцать лет. Идеи крайне интересные и во многом бесспорные, хотя в одном вопросе Лев Николаевич все же ошибался.
Толстой блестяще доказывает ложность такого критерия искусства, как красота. Увы, представление о том, что искусство равно эстетике, укоренилось настолько прочно, что даже сегодня любые попытки это опровергнуть воспринимаются многими в штыки и даже с агрессией. На самом деле, пишет Толстой, традиция воспевания сугубо внешней красоты и приравнивание её к добру ведут свое происхождение из Древней Греции и её упрощенных языческих представлений о мире и человеке. Приход христианства на время поколебал эту традицию: искусство стало церковным и обратилось к духовным, а не внешним проявлениям.
«Понятие красоты не только не совпадает с добром, но скорее противоположно ему, так как добро большею частью совпадает с победой над пристрастиями, красота же есть основание всех наших пристрастий», — пишет Толстой.
Однако со временем европейская элита утратила религиозную веру, в связи с чем потерял актуальность и христианский подход к искусству. Началась эпоха Возрождения с ее поклонением античности, что включало и достаточно архаичные представления о том, что «в красивом теле здоровый дух». Кстати, Толстой отмечает, что в его молодости в русском языке слово «красивый» было неприменимо к духовным понятиям: словосочетание «красивый поступок» просто бы не поняли.
Далее Толстой критикует балет и оперу, говоря о том, что по большей части эти представления не содержат никакого духовного смысла (Тимоти Шаламе был бы рад найти себе такого союзника в критике этих искусств), а также современных ему «декадентских» деятелей искусства: Камиля Писсарро, Вагнера, Бодлера (и других, которые сегодня считаются классиками). Толстой пишет, что не может даже понять, о чем стихи Бодлера, Верлена и Малларме; аналогично отзывается о музыке Вагнера и картинах импрессионистов. По мнению Толстого, поиск новых форм, которым увлеклись его современники, не имеет никакого смысла и вреден.
Из XXI века мы, конечно, понимаем, что в этом он был неправ: каждая эпоха нуждается в своих формах, и они должны меняться со временем. Застревание в форматах уже ушедшей эпохи приводит к одному: протуханию. Форма и содержание неразрывно связаны, и откровенно устаревшая форма в принципе не способна уже ничего передать и выразить. Как случилось, например, с искусством эпохи Возрождения, которое выродилось под конец в маньеризм. Или с реализмом, который искусственно сохраняли и заставляли «работать» в СССР, когда он уже давно утратил свою силу — поэтому лучшие советские художники, несмотря ни на что, от него уходили. Искусство — результат и флагман общественных процессов, оно неотделимо от эпохи.
Ошибка Толстого в том, что он полагал, что «декадентское» искусство в принципе не может передавать чувства, эмоции автора, а сконцентрировано только на украшательстве, эффектных трюках и фокусах. При этом Толстой справедливо пишет, что главная и единственная функция и критерий искусства — это роль медиума между человеческими душами.
Но лучшие произведения «декадентского» (или, в другой известной терминологии, «дегенеративного») искусства наделены этим качеством в той же мере, что и лучшие произведения классики. Горизонт понятия «классика» постоянно сдвигается — сегодня мы понимаем, что картины импрессионистов и постимпрессионистов могут волновать зрителя не меньше, чем работы Милле, которыми восхищается Толстой (и, кстати, Ван Гог — последний восторгался и самим Толстым как мыслителем). Сегодня лучшие произведения современного искусства тоже будят в зрителях сильные эмоциональные или интеллектуальные переживания — формы поменялись, но суть, которую сформулировал Толстой, осталась.