Таня и Саша лежали в постели. За окном тихо шумел город, где-то вдалеке проехала ночная машина. Скоро свадьба, и они оба это чувствовали: в воздухе висело что-то сладкое и тревожное, как перед грозой.
— Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — Саша повернулся на бок и провёл пальцами по её плечу. — Я для тебя, Тань, всё что угодно. Звезду с неба достану.
Она улыбнулась уголками губ.
— Не надо звезду. И не говори таких громких слов, Саш.
— А я готов, — не унимался он. — Ради тебя — на что угодно. Хоть на крест пойду.
Таня замолчала. Она смотрела куда-то сквозь него, в потолок.
— Правда? — спросила она тихо. — Ты правда готов пойти за меня на крест?
Голос был совершенно серьёзен. Ни тени игры.
Саша чуть запнулся. Но слово уже вылетело.
— Правда. Готов.
Она кивнула и больше не сказала ни слова. Только прижалась к нему покрепче.
Прошло несколько дней. Саша почти забыл тот разговор.
Однажды утром, в пятницу, Таня встала раньше обычного. Саша услышал, как она зашуршала одеждой, потом подошла к кровати и легонько тронула его за плечо.
— Вставай. У нас сегодня важное дело.
— Какое? — спросил он спросонья.
— Узнаешь на месте.
Она не улыбалась.
Они вышли из дома. Доехали на автобусе до окраины — до места, где город расползался на гаражи и пустыри. Потом свернули на тропинку, едва заметную среди высокой травы. Лес встретил их тишиной и сыроватым запахом прелой листвы.
— Тань, куда мы идём? — спросил Саша уже в третий раз.
— Скоро увидишь.
Она шла впереди, уверенно, словно ходила этой дорогой сотни раз. Саша чувствовал, как внутри нарастает глупое, необъяснимое беспокойство.
Наконец лес расступился. Они вышли на небольшую поляну.
Саша остолбенел.
Посреди поляны, вкопанный в землю, стоял деревянный крест. Настоящий, грубый, с перекладиной. А вокруг — люди в длинных тёмных одеждах. Несколько мужчин и женщин. Молчаливые, с серьёзными лицами.
— Таня… что это? — голос у Саши сел.
— Это Голгофа, — сказала Таня. Она смотрела ему прямо в глаза. — Ты помнишь своё обещание? Ты говорил, что ради меня готов на крест. Я спросила тогда — правда ли. Ты подтвердил.
Саша перевёл взгляд на крест. Сердце заколотилось где-то в горле.
— То есть… меня… действительно прибьют гвоздями...?
— Нет. Только привяжут. Руки и ноги. Верёвками. Крепко.
Люди в одеждах не двигались. Один из мужчин держал моток толстой верёвки.
Саша молчал. Он хотел сказать что-то смешное, разрядить обстановку, но язык не слушался. Он давал обещание. Клялся в вечной любви. Но какой же дурак предполагал, что это проверят?
— Ты, конечно, можешь отказаться, — сказала Таня спокойно. — Но тогда мы расстанемся.
— Если я соглашусь, — медленно проговорил Саша, чувствуя, как холод поднимается от ног к груди, — мы ведь тоже расстанемся. Меня же… меня же тогда не станет. Смерть разлучит нас.
Таня опустила голову.
— Да, — тихо сказала она. — Расстанемся.
Пауза повисла над поляной, как лезвие.
— Но тогда у меня останется самая светлая память о тебе, — подняла она глаза. — Как о герое, который держит своё слово. До конца.
Ветер шевельнул листву. Один из мужчин в одежде переступил с ноги на ногу.
Саша посмотрел на Таню. На её лицо, которое он целовал сотни раз. На губы, которые шептали «скоро наша свадьба».
Он открыл рот. Закрыл.
И понял, что не может выдавить из себя ни слова.
Минут через десять, когда Таня решительно заявила, что уходит, Саша сказал:
— Я согласен.
Она замерла. Повернулась медленно, будто не расслышала.
— Что?
— Я сказал — согласен, — голос его звучал глухо, но твёрже, чем он сам ожидал.
Таня несколько секунд смотрела на него изучающе, потом кивнула и коротко бросила:
— Раздевайся. Полностью.
Он поднял на неё глаза. В них был немой вопрос.
— Трусы тоже, — добавила она спокойно, без жестокости, но и без тени смущения.
Саша оглянулся на людей в тёмных одеждах. Те стояли неподвижно, с каменными лицами. Ему было безумно стыдно. Перед Таней. Перед этими незнакомцами. Но он начал расстёгивать пуговицы на рубашке, потом стянул футболку, потом джинсы. Последним — нижнее бельё. Он стоял голый перед всеми, вжимая голову в плечи, стараясь не встречаться ни с чьими глазами. Но Таня смотрела на него мягко, даже нежно.
Она взяла его за руку — он вздрогнул от прикосновения — и повела к кресту.
Крест оказался невысоким. Саша понял, что, когда его привяжут, он будет стоять на земле, а не висеть. От этого почему-то стало не легче, а страшнее. Слишком реально.
Люди подошли молча. Чьи-то сильные руки взяли его за запястья, вытянули вдоль перекладины. Грубая верёвка намертво примотала левую руку, потом правую. Потом взялись за ноги — привязали щиколотки к вертикальному бревну. Саша дёрнулся раз, другой — бесполезно. Он был полностью обездвижен.
Саша был распят.
Саша — на кресте.
Люди отошли в сторону, и сразу стало тихо. Таня приблизилась, подняла к нему лицо — в её глазах горело что-то огромное, почти болезненное: любовь и восхищение, смешанные с чем-то ещё, чего Саша не мог разобрать.
— Я не ожидала, — сказала она едва слышно. — Я правда не думала, что ты такой смелый. Ты настоящий герой, Саша.
Он сглотнул.
— Как долго мне так висеть?
Таня посмотрела на него долгим взглядом. Глаза её наполнились болью и сочувствием — настоящим, живым, от которого у Саши похолодело внутри.
— Тебе придётся умереть на кресте, — тихо сказала она. — За меня. За твою Таню.
Он не успел ничего ответить. Она подалась вперёд, поцеловала его нежно, медленно — в самые губы, в последний раз.
— Спасибо тебе, — прошептала она, отстраняясь. — Прощай.
И ушла. Не обернулась.
За ней молча потянулись люди.
Саша смотрел, как фигуры медленно тают в зелени леса. Сначала были видны очертания, потом только тени, потом — ничего.
Он не крикнул. Не позвал.
Он молчал. Вокруг была только тишина.
«Что ж, — подумал он. — Приму свою судьбу достойно. Как мужчина».
Прошёл час. Может, два. Может, три. Он потерял счёт времени. Тело начало болеть — сначала плечи, потом спина, потом всё сразу. Верёвки впивались в кожу. Ноги онемели. Он вспоминал детство, школу первую любовь, маму, Таню — ту Таню, с которой они лежали в постели и говорили о звёздах. Он почти не злился. Странно, но в груди росло нечто похожее на покой.
Начинало темнеть.
Боль становилась сильнее. Саша закрыл глаза. Тело уже не слушалось. Он подумал, что, наверное, больше не увидит солнечного света.
А потом появился коридор.
Совсем как в книгах про клиническую смерть: длинный, светлый, и в конце — свет. Невыносимо яркий, тёплый, манящий. Саша двинулся туда, даже не понимая, как он движется — разве могло тело идти, когда оно висело на кресте?
Свет приближался.
Он ударил в лицо, разлился по всему телу, и Саша увидел Его — Господа. Который когда-то тоже был распят. Тот же свет, та же любовь, то же всё.
— Саша! Сашенька! — кричал Господь. Но голос был Танин. — Любимый мой!
Саша открыл глаза.
Перед ним стояла Таня. Живая, настоящая, дрожащая всем телом. Она обхватила его лицо руками, целовала куда попало — в губы, в щёки, в лоб.
— Ты живой, живой, — бормотала она. — Мой герой. Мой настоящий герой.
Чьи-то руки уже ловко развязывали верёвки. Кто-то накинул на плечи Саше тёплый плед. Кто-то подсунул складное мягкое кресло прямо под него, пока не развязали последние узлы. Саша осел в кресло. Ноги тряслись крупной дрожью.
Рядом поставили кружку. Горячий сладкий чай. Печенье на блюдце.
А Таня стояла на коленях в сырой траве, целовала его распухшие запястья со следами верёвок, плакала и повторяла без остановки:
— Ты мой герой. Ты мой настоящий герой, Саша.
-------------------------------------------------------------------
Через две недели они стояли в загсе.
Тётка с лентой через плечо бодрым голосом спросила:
— Согласен ли ты, Александр, взять в жёны Татьяну?
Саша молчал.
Таня смотрела на него снизу вверх — точно так же, как тогда, на поляне. Только в глазах теперь не было боли. Было спокойное, терпеливое ожидание.
— Да, — сказал Саша наконец. Но не сразу. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы все обернулись.
Он теперь очень осторожен со словами.