Глава 9
После восьмого сеанса прошло три дня.
Максим позвонил ей сам — впервые за все время. Голос в трубке звучал глухо, словно он говорил из-под земли:
— Завтрашний сеанс переносится. На день позже.
— Почему?
— Обстоятельства. Ничего серьезного.
Но Вера слышала фон: мужской крик, грохот, что-то разбилось. Она открыла рот, чтобы спросить, но Максим уже отключился. Телефон замолчал, оставив ее в тишине стерильной гостиной.
Первые полчаса она держалась. Вторые полчаса мерила шагами бетонный пол. На шестидесятых минутах она села в машину и поехала в переулок Грановского.
У дверей подвальной приемной стоял человек. Тот самый — с засаленными волосами до плеч, в мятом пальто, с красными от недосыпа глазами. Он курил, стряхивая пепел прямо на каменные ступени. Когда Вера приблизилась, он поднял голову и окинул ее мутным взглядом.
— К доктору? — спросил он сипло.
— Да.
— Не принимает сегодня. Я его уже... навестил.
От него пахло перегаром и застарелым табаком. Вблизи его лицо оказалось моложе, чем Вера предполагала — около тридцати, не больше. Но кожа была серой, а под глазами залегли такие же тени, как у Максима после их последнего разговора.
— Вы брат Киры? — спросила Вера прямо.
Мужчина дернулся, словно она ударила его. Сигарета выпала из пальцев, покатилась по мокрому булыжнику.
— Откуда вы... Он рассказал? Про Киру?
— Рассказал.
— И вы все равно к нему ходите? — В его голосе прорвалось что-то среднее между изумлением и ненавистью. — После того, что он с ней сделал?
— Я знаю, что произошло. И я здесь, чтобы разобраться.
— Разобраться. — Он хрипло рассмеялся. — Она тоже хотела разобраться. Понимаете? Она хотела понять, почему он ее бросил. Два месяца ходила, писала ему письма, умоляла о встрече. А он... он просто закрыл дверь.
Вера слушала, не перебивая. Холодный ноябрьский ветер трепал волосы, забирался под воротник пальто. Правая рука спокойно лежала в кармане.
— Как вас зовут? — спросила она.
— Олег.
— Олег, я не знаю вашу сестру. Я не знаю, что именно произошло между ней и доктором Кречетовым. Но я знаю, что он носит это с собой каждый день. Он не закрыл дверь. Он запер ее изнутри и остался там вместе с ее тенью.
Олег уставился на нее. В его глазах что-то дрогнуло — может быть, проблеск удивления, может быть, тень узнавания.
— Вы говорите совсем как она, — сказал он тихо. — Кира тоже его защищала. До самого конца.
Он развернулся и пошел прочь, сутулясь под холодным дождем. Вера смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в серых сумерках. Затем спустилась в подвал и толкнула дверь приемной.
Внутри царил разгром. Журнальный столик был перевернут, медицинские журналы разбросаны по полу. Лампа под зеленым абажуром валялась на боку, но все еще горела, отбрасывая кривые тени на стены. Секретарша молча собирала осколки разбитой вазы.
— Где он? — спросила Вера.
— У себя. Не входите.
— Уже вошла.
Она открыла дверь кабинета. Максим сидел в кресле, прижимая к скуле пакет со льдом. Левый глаз заплыл, но крови не было. Очки лежали на столе — одна дужка погнута. Он поднял на Веру здоровый глаз, и в этом взгляде не было удивления. Только усталость.
— Я же просил на день позже.
— А я не послушалась. — Она подошла, оценивая повреждения быстрым профессиональным взглядом. — Гематома, ушиб мягких тканей. Нос не сломан, скула цела. Кто-то бил непрофессионально.
— Это Олег. У него не было практики.
— Давно он так?
Максим отложил лед. Ушибленная сторона лица уже наливалась синевой, но выражение оставалось спокойным.
— Пять лет. Раз в месяц он приходит, кричит, иногда бьет. Я позволяю.
— Почему?
— Потому что я заслужил. И потому что ему нужно кого-то винить. Если он перестанет винить меня, ему придется винить ее. Или себя. Этого он не выдержит.
Вера села на край кушетки. Ее правая рука сама потянулась к его лицу, но она остановила движение на полпути.
— Вы не можете быть его искупительной жертвой вечно. Это не терапия, это самосуд.
— А кто сказал, что я занимаюсь терапией с Олегом? Я просто принимаю боль, которую он приносит. Это наш ритуал.
— Ритуалы можно менять.
Максим посмотрел на нее долгим взглядом. В полумраке кабинета его лицо казалось почти мертвенно-бледным, и только шрам на веке белел как старая трещина на фарфоре.
— Вы пришли спасать меня, Вера Андреевна?
— Нет. Я пришла, потому что... — Она замолчала, подбирая слова. — Потому что моя рука жива. Она чувствует. Сегодня утром я коснулась горячей кружки и отдернула руку — рефлекторно, как нормальный человек. Я не думала об этом. Это просто произошло. И я знаю, что это ваша заслуга.
— Это ваша заслуга. Я только дал инструменты.
— Хватит. — Она встала. — Хватит отстраняться. Вы говорили, что в вашем пространстве нет места классической этике. Но вы прячетесь за ней при каждой возможности. «Я дал инструменты», «я только проводник», «это не моя заслуга». Это трусость.
Максим медленно поднялся. Без очков, с распухшим веком, он выглядел беззащитным — и одновременно опасным, как зверь, загнанный в угол.
— Вы правы, — сказал он тихо. — Это трусость. Я боюсь.
— Чего?
— Повторения. Я боюсь, что вы станете второй Кирой. Или что я сам... — Он не закончил фразу, но Вера поняла.
Она подошла ближе. Ближе, чем позволяли любые терапевтические границы. Подняла правую руку и на этот раз не остановилась. Кончики пальцев коснулись его ушибленной скулы — легко, почти невесомо.
— Это не трусость, — сказала она. — Это боль. Но боль можно пережить. Я знаю. Я десять лет не чувствовала ничего, а теперь чувствую все. И знаете что? Это страшно. Но лучше так, чем никак.
Максим не отстранился. Он стоял неподвижно, позволяя ее пальцам скользить по синяку, по краю шрама, по линии челюсти. Его дыхание стало глубже, но он молчал.
— Вы чувствуете? — спросила она.
— Да.
— Что именно?
— Ваше прикосновение. Тепло. Давление. И еще... — Он закрыл глаза. — Ваше желание исцелить. Оно осязаемо.
Вера убрала руку. Сердце колотилось где-то в горле.
— Вы не Кира, — сказала она. — И я не Кира. Мы другие люди в других обстоятельствах. Мы можем повторить ошибку, но можем и не повторить. Выбор есть всегда.
Максим открыл глаза. В глубине его зрачков еще дрожал страх, но теперь к нему примешивалось что-то иное. Надежда? Отчаяние? Вера не могла решить.
— Сеанс сегодня не состоится, — сказал он. — Я не в форме.
— Я вижу. Тогда завтра.
— Завтра.
Она кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась.
— Олегу нужна помощь. Не ваша — профессиональная. Отправьте его к кому-нибудь.
— Я пытался. Он не идет.
— Попробуйте еще раз. Ради Киры.
Она вышла. В приемной секретарша уже подняла столик и расставляла журналы аккуратными стопками. Увидев Веру, она поджала губы:
— Я говорила вам не входить.
— Говорили. Спасибо, что предупредили.
Старуха неожиданно хмыкнула:
— Вы ему помогли. Он не хотел лед прикладывать, пока вы не пришли.
Вера ничего не ответила. На улице стемнело окончательно. Дождь перестал. Она села в машину и долго сидела, глядя на темные окна подвала.
Завтра будет новый сеанс. Завтра они снова расставят границы, зажгут лампу, задвинут шторы. Но что-то уже изменилось. Она коснулась его лица — и мир не рухнул. Ее рука не онемела. Его губы не дрогнули.
Может быть, в этом и был секрет. Может быть, исцеление — это не отсутствие боли, а способность касаться, несмотря на нее.
Дома ее ждал конверт. Белый, без обратного адреса, подсунутый под дверь. Вера вскрыла его, уже догадываясь, что внутри.
Почерк был неровным, дерганым, но разборчивым:
«Вы сказали, что он запер себя вместе с ее тенью. Я думал об этом всю ночь. Может быть, я тоже заперт. Я не знаю, как выходить. Но я хочу попробовать. Спасибо, что выслушали. Олег».
Она перечитала записку дважды. Затем аккуратно сложила и убрала в дневник ощущений — между страницей про отцовскую перчатку и страницей про то, как она коснулась лица Максима.
Мята на подоконнике требовала полива. Вера налила воды, коснулась листьев и улыбнулась. Не рефлекторно — осознанно.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ