Варвара вернулась в четверг около семи. Маршрутка до их дома от «Симферопольского шоссе» тащилась минут двадцать. Ключ в замке повернулся раз, два. В прихожей пахло новым дерматином.
На крючке у входа висел детский рюкзак. Розовый, с зайцем на кармашке. С новенькой молнией на боковом кармане.
Утром его не было.
Нина Степановна знала лучше
Нина Степановна, свекровь, жила через пять домов. На пенсии после бухгалтерии, теперь везде. Дубликат ключей у неё был с первого года: «на случай если что». Два раза в неделю заходила «просто так», оставляла кастрюлю с борщом, двигала вещи на полках и уходила. Глеб, муж Варвары, считал это заботой.
— Мама беспокоится, — говорил он.
— Мама разводит порядки, — отвечала Варвара.
Молча доедали ужин. Телевизор у соседей бубнил за стеной. Холодильник тихонько гудел.
Варвара работала библиотекарем. Глеб работал технологом на заводе в Подольске. Жили без долгов, без скандалов, без лишнего. Детей не было, и Варвара не хотела. Говорила об этом с Глебом ещё до свадьбы. Он кивал. Она не переспрашивала.
Про детей Нина Степановна говорила редко, но метко. «Время идёт, Варочка». «Мне бы понянчить». «Глеб отцом прекрасным будет».
Варвара кивала. Пила чай. Не отвечала ничего.
Рюкзак она сняла с крючка. Внутри оказался ярлычок: «Для деток 5-7 лет». Молния была нетронутой. Кто-то купил его вперёд, на вырост, для ребёнка, которого не было и которого никто не спросил.
Варвара повесила рюкзак обратно.
Разговор в машине
Глеб заговорил в ноябре. В субботу, ещё по дороге из «Магнита», нёс пакеты, Варвара шла рядом, снег скрипел под сапогами. В подъезде он поставил пакеты у лифта и сказал то, что, видимо, готовил с утра.
— Варь, ну мы же не молодеем.
— Ты от мамы?
— Не от мамы. Сам. Я хочу ребёнка.
— Ты знал это на свадьбе?
— Знал. Думал, ты передумаешь.
Лифт приехал с дребезжанием, двери разошлись. Они вошли. Ехали молча. Глеб смотрел в пол.
— Варь, ну объясни мне, — уже на кухне. Он ставил пакеты, не глядя. — Мы нормально живём. Глупо же так...
— Глеб, я объясняла. Несколько раз. Я не хочу детей.
— Это эгоизм.
— Хорошо.
Он ушёл в комнату. Не хлопнул, притворил тихо, почти аккуратно. Варвара разложила продукты в холодильник. На второй полке стояла кастрюля с борщом, свежая, тёплая, свекровина.
(За две недели до этого Нина Степановна звонила четыре раза за день. Варвара раз ответила, три сбросила.)
Декабрь
В декабре Варвара купила тест в аптеке на Ленина, там, где её не знали. Зашла в туалет подсобки библиотеки. Просидела восемь минут с полоской в руке. Запах там стоял казённый: хлорка, старая побелка, немного чужого парфюма, кто-то из сотрудниц перебирала с «Красной Москвой».
Две полосы.
Домой шла пешком, хотя мороз был под десять. У рынка на Красной горке хрустел утоптанный снег под сапогами. Руки в варежках задеревенели. Она не торопилась.
Глеб обрадовался. Схватил её прямо в коридоре, ещё в пальто. Обнял крепко, она почувствовала холодную застёжку его куртки через шарф.
— Варь, — тихо. — Это же...
— Знаю.
— Ну так...
— Нет, Глеб.
Он отступил. Посмотрел на неё. В прихожей горела только лампочка из комнаты, сквозь открытую дверь. Лица почти не видно.
— Как нет?
— Вот так. Мы не договаривались.
— Мы не дого... — он остановился, повторил медленно. — Ты уже решила?
— Да.
— Но я, Варь... Это же и мой...
Варвара повесила пальто. Аккуратно сняла сапоги, поставила к батарее.
— Глеб, ты меня слышал эти десять лет. Я говорила. Я не хотела. Я не договорилась с тобой рожать, — голос ровный, без трещины. — Это моё тело. Решение я приняла.
Он постоял. Потом развернулся и ушёл в комнату. На кухне капал кран, медленно, с паузами. Кап. Пауза. Кап.
Нина Степановна не звонила три дня, потом позвонила Глебу. Варвара не слышала разговора. Только в конце: «Ну хорошо, ма, ну хорошо».
Розовый рюкзак
С тех пор Нина Степановна перестала приходить. Совсем. Глеб задерживался на заводе. Разговаривал нормально, не грубил, не упрекал. Просто смотрел чуть мимо.
Через полтора года Варвара сама захотела.
Не потому что испугалась или пожалела. Что-то переключилось само, без объяснений. Может, когда увидела в автобусе маленького мальчика со щёкой, прижатой к плечу матери. Может, когда в библиотеке нашла на столе забытую детскую книгу с картинками.
Не получалось. Год. Два. Врачи говорили осторожно, назначали обследования. Варвара ходила, сдавала. Глеб не бросал её, просто тих был по-другому. Без того огня в глазах, с которым он обнял её в коридоре в декабре.
В марте третьего года он сказал, что его переводят в Москву. На повышение. Поначалу снимет комнату, потом посмотрит.
— Я с тобой, — сказала Варвара.
— Варь... — он помолчал. — Я пока не знаю.
Она не спросила, что именно он не знает. Только посмотрела на крючок у входа.
Розовый рюкзак с зайцем всё ещё висел. Молния всё такая же блестящая, за три года его ни разу не открывали.
Эту историю мне рассказала Варварина однокурсница, мельком, в другом разговоре. Без жалости и без осуждения: «Варька так и живёт в Подольске. Одна. Говорит, не жалеет».
Я не знаю, жалеет ли. Знаю только, что рюкзак всё ещё висит.
Если вам попадались такие истории, где сделал всё по-своему и остался ни с чем, подпишитесь: я собираю их здесь. Их обычно не рассказывают вслух.