Не так давно попалась мне в дзен подборка курьёзных случаев, произошедших на экзаменах. И вот я стала вспоминать: а что похожего случалось со мной за мои школьные и студенческие годы. Оказалось, что случалось.
Первая история ещё со школьной парты. Я заканчивала десятый класс, а тогда учились десять классов, а не одиннадцать, собиралась поступать в ВУЗ, шла на медаль и, конечно, была заинтересована в том, чтобы не изгадить себе момент экзаменами.
А сдавали мы историю, которая мне никогда особенно не давалась - отвратительная память на числа, знаете ли, а там ведь всё время надо называть заученные даты.
Учительница об этой моей особенности знали, поэтому, спрашивая по билету, уделяла больше внимания фактам, чем времени их возникновения. Такая лояльность объяснялась, помимо прочего, ещё одним моментом: в нашей школе уже двадцать лет не был медалистов, поступали ребята в основном в ПТУ, а тут многие вдруг возжаждали высшего образования – чуть ли ни половина выпуска, да ещё претендовали на на медали сразу пять человек. Так что школе тоже не хотелось изгадить момент, и учительница старательно закрывала глаза на то, что даты я аккуратно обхожу стороной и прямых вопросов не задавала. Но всё же отвечать по истории совсем без дат нельзя и тут как раз дохожу я до вопроса "Курская дуга", и учительница приветливо спрашивает: "А когда началась великая отечественная война?"
Нет, эту дату я, разумеется, отлично знала – её все первоклашки знали на зубок, но экзаменационное волнение сделала своё чёрное дело, и я уверена назвала : "Четвёртого июня двадцать второго года года".
Последовала долгая пауза во время которой мы с учительницей смотрели друг на друга, обе явно не понимая, что происходит, пока, наконец, представитель районо, присутствовавший на экзамене, саркастические не уточнил: « Четвёртого июня двадцать второго года – видимо, в сорок один час утра?"
Примечательно, что мне даже не снизили за это оценку - по истории я получила пять. Очевидно все поняли, что произошла оговорка.
И в ту же сессию я чуть не схлопотала пониженный балл по литературе, когда в ответ на вопрос билета "свободно выбранное стихотворение о Великой Отечественной войне" ничтоже сумняшеся прочитала "Братские могилы" Высоцкого. Но и это сошло. Может быть, потому что шёл уже 1987-й, относительно демократический год.
Зато на том же экзамене мы все дружно оборжались над нашей отстающей Ленкой, которая, отвечая по "Разгрому" Фадеева – она его, конечно, в руки не брала - упорно называла Мечика Мячиком и была уверена, что Метелица - женщина. Наш молодой классный руководитель, выпускающий первый свой класс, хоть и был чертовски расстроен надвигающейся на Ленку переэкзаменовкой, обваливающей показатели его работы но, не в силах справиться с собой , несколько раз выбегал в коридор, рыдая от смеха.
Остальное относится уже к студенческим воспоминаниям.
Первая история, извините, с ненормативной лексикой, но я её «запикаю». В общем так6
Было у нас на курсе несколько студентов, сделавшихся студентами вопреки здравому смыслу. Не знаю, поступили они за взятки или по знакомству, но уровень развития их никак не соответствовал требованиям, предъявляемым к людям, получающим высшее образование.
Так вот : один из них при мне сдавал на первом курсе - или, может быть, в начале второго, я уже точно не помню - нормальную анатомию. Это ту, которая на трупах, где нужно всё показывать и называть по латыни.
А надо сказать, что студент, о котором я говорю, подошёл к этому экзамену, уже имея одну пересдачу в активе. А имея в активе две пересдачи, очень просто быть отчисленным за неуспеваемость. И какой бы он ни был отсталый в умственном отношении, всё это он прекрасно понимал.
А нашу группу на нормальные анатомии вёл преподаватель, который все свои статьи и диссертации писал о мужском половом члене. Ну, такая узкая специализация. Ничего в этом нет смешного или особенного - как анатомическое образование, этот орган довольно сложен, и там, право, есть о чём писать диссертации.
Так вот, наш студент при ответе шатко балансирует между хилой тройкой и перспективой отчисления за неуспеваемость, и преподаватель « на закуску» задаёт ему вопрос, демонстрируя вываренный в формалине препарат любимого органа:
- Что это? Ответите правильно - три.
Если вы видели органы, выверенные в формалине, вы, наверное, знаете, что отличить их один от другого с непривычки не так-то и просто: серые вялые мокрые тряпочки, от которых отходят такие же серые, вялые верёвочки, и если прежде их в глаза не видел и в руках не держал, сердце спутаешь с почкой, а пищевод с с двенадцатиперстной кишкой - только в путь.
Но недалёкий мой однокурсник на этот раз поймал удачу за хвост. Орган он узнал, и от радости этого узнавания в ответ на вопрос преподавателя, так прямо по-простецки и бухнул:
- Х...й!
Его услышали все. Буквально все. В анатомическом зале воцарилась напряжённая тишина. Следует учесть, что большая часть преподавателей были женщины, как и большая часть отвечающих им студенток. И они все застыли в лёгком обалдении от этого прозвучавшего под сводами анатомического театра отнюдь не научного наименования анатомического органа.
Студент, сообразив, что именно сказал, вспотел и покрылся потом, сообразив, что за такое обещанной тройки. Пожалуй, не поставят.
Преподаватель остался невозмутим. В полной тишине он спокойно кивнул, поднял на студента серьёзные умные глаза и негромко уточнил:
- Ну, правильно. Но только х..й- то х..й. А по латыни как?
Тройку, кстати, этому бедолаге всё- таки поставили, и он так и доучился через пень- колоду до шестого курса. Вот не знаю только, где работает. Вряд ли к нему стоит попадать.
В вузе – кстати, недавно узнала, что эту аббревиатуру писать нужно строчными буквами – я училась, в основном, на четвёрки. Пятёрки были нечастыми , но к экзаменам я всегда готовилась, не сачкуя - просматривала все билеты, продумывала ответы на вопросы. Может, не слишком глубоко и не слишком успешно, но всегда, даже если приходилось просматривать последние вопросы за кофе перед выходом. Что-то я знала и понимала лучше, что-то помнила и понимала хуже. Но зато ни один вопрос не был для меня неожиданностью.
И вот на экзаменах по ЛОР- заболеваниям - не из самых сложных предметов и не самый длинный цикл, то есть материал давался сжато и не весь - уже перед самым началом экзамена выясняется вдруг, что билетов на преподавательском столе на 30 штук больше, чем было заявлено. То есть из 150 билетов 30 я и в глаза не видела. Конечно, это у меня вызвало лёгкую панику, но делать нечего, сдавать экзамен надо – не уходить же на пересдачу, даже не попробовав.
И вот я тяну билет, и он, злосчастный, оказывается как раз из-за этой тридцатки.
Первый вопрос: лакунарная ангина, которую я знала хорошо, второй: болезнь Меньера, третий - про заслуги какого-то учёного ухогорлоноса, о котором я слыхом не слыхивала. Как, впрочем, и о болезни Меньера. Впрочем, нет, о болезни Меньера слыхивала. Помнится, когда я была маленькой и мой папа жаловался на головокружение, мама, врач,г оворила: "А уж не болезнь ли Меньера у тебя?" Но и это всё.
Ну что ж, я стала соображать. Если речь шла головокружении, а мы всё-таки сдаём ЛОР-органы, то, судя по всему, речь может идти только о вестибулярном аппарате, а поскольку ничего прямо острого у папы не было, то первая фраза родилась у меня сама собой: "Болезнь Меньера - это хроническое поражение вестибулярного аппарата". Преподаватель согласно кивнул - и "Остапа понесло". Я живописала жуткие страдания, связанные с головокружением, потерей равновесия, тошнотой, опасностью падения, неуверенностью походки, и т.д., и т.п.
- Кто чаще болеет?- спросил преподаватель. - Мужчины или женщины?"
- Мужчины, - ответила я уверенно - папа-то всё -таки, безусловно, был мужчина.
- В каком возрасте чаще проявляется?
Я снова вспомнила о папе. Сколько ему тогда было?
- Около сорока лет.
Самое удивительное, что я попала если не в точку, то где-то близко. Дело в том, что никакой болезни Меньера у папы не было.
- Чем лечим?
Я вспомнила универсальное средство от головокружения:
- Бетагистин.
- Ну, а ещё?
- Общеукрепляющие, - бросила я беспроигрышный вариант.
- И?
Вот тут определённый риск уже был, но я рискнула:
- Противовоспалительные.
-Ну, правильно. Смелее надо, - поощрил добрый преподаватель. – Переходите к третьему вопросу.
Что ж, от ЛОР-учёного я отделалась общими фразами, правда, по мнению преподавателя, перепутав , а на самом деле попросту не угадав его имя и отчество- в билете были только инициалы.
Самое удивительное, что этот душевный человек поставил мне таки-пять.
Но не все экзаменаторы отличались в вузе такой душевностью. Были и жёсткие.
Сдавала судебку я как раз такой кафедральной "волчице". У неё даже трояк получить было за счастье. Но я-то тогда была помешана на Шерлоке Холмсе, писала фики, знала рассказы наизусть с любого места, и помнила . как внимательно гениальный сыщик относился сам и призывал относиться к наблюдению за уликами. А тут всё -таки судебка. В общем, дошли мы до задач. Она мне- в полной уверенности, что соглашусь с благодарностью и уже занеся ручку над зачёткой:
- Ну, ладно, четвёрки хватит?
- Нет, - говорю. - Мне нужна пятёрка.
А сама вибрирую - думаю, сейчас она меня вальнёт за наглость. Но "волчица" оказалась "строгой но справедливой".
- Ах пятё-о-рка? Ну, тогда ответьте мне ещё…
В итоге она меня гоняла по всем темам два(!) часа. И всё-таки сдалась и поставила "отл". Выхожу - все одногруппники, уже давным-давно сдавшие, уставились на меня глазами по пятаку. Они-то думали, она меня валит, а я слабо трепыхаюсь на издыхании.
- Ну что, сдала?
- Сдала.
- Трояк?
- Пятёрка.
- Да ладно!!!!!
Пришлось демонстрировать зачётку. Модус оближе, знаете ли.
Из раздела патологической анатомии моим самым любимым вопросом на экзамене была крупозная пневмония. Я хорошо знала препарат, могла рассказать про все стадии развития воспаления и разрешения, помнила сроки. А вот что касается рака матки, эта тема как-то прошла мимо меня - не то я болела, не то прогуливала, сейчас уже не помню, но представления об этом предмете были у меня весьма туманны и практически ограничивались анекдотом про медика - конферансье, объявляющего на концерте: "Рак матки! Промежность! О, извините, я немного ошибся. Марк Фрадкин "Про нежность"!
Ну, и предварительным изучением срезов, время на которое нам предоставляли перед экзаменом, я тоже пренебрегла, предпочитая уделить время теории.
Так вот, сажусь я сдавать эту самую патологическую анатомию к старенькой профессорше, у которой уже голова трясётся и с памятью беда – ну, то есть долгосрочка, как у всех учёных стариков, дай Бог каждому, зато оперативка уже не дай Бог никому. Беру это я билет и вижу первым вопросом этот самый злосчастный «Марк Фрадкин», вторым довольно-таки нейтральная для меня дифтерия, и третьим - моя любимая крупозная пневмония. Мне, естественно, захотелось произвести хорошее впечатление до того, как меня оборвут и отправят на пересдачу, поэтому я попросила изменить порядок ответов на вопросы. Это обычно не возбранялось.
- Пожалуйста, - разрешила профессор.
Ну, я и начала с любимой крупозной пневмонии, довольно долго вещала о ней, затем перешла ко второму вопросу - в надежде, что меня остановят до того, как дело дойдёт до рака. Профессор слушала вполуха, витая мыслями где-то довольно далеко, и когда я закончила второй вопрос и приготовилась к неизбежному, подтянула к себе мой билет:
- Довольно, переходите к третьему вопросу. Что тут у вас? Крупозная пневмония?
Да, Господи! И я послушно перехожу к третьему вопросу и ещё раз рассказываю всё, что знаю про пневмонию. На пять, разумеется.
Но тут меня ведут к препаратам, и я вижу в микроскоп почечную ткань с какими-то непонятными вкраплениями. Будь это гистология – почка – уже хорошо. Но у нас была патанатомия. И следовало назвать не орган, а болезнь.
Я оторвалась от окуляра и вдруг увидела, что лаборант, раскладывавший препараты, странно гримасничает, изображая, как что-то глотает, хватает себя за горло и корчится в муках явно криминального характера. Как будто его только что напоили страшным ядом. Меня осенило:
- Сулемовая почка!
Йес!
Сделаю небольшое отступление, чтобы у читателей не сложилось впечатления о том, что все студенты ничего не учат, а только и выезжают на подсказках и совпадениях, и что, как это сейчас принято считать, врачи – неучи и раз-раз-раз. На самом деле я вспоминаю только мелкие смешные эпизоды, большинство зачётов и экзаменов я, как и все мои остальные товарищи, сдавала, действительно, хорошо и отлично, особенно на практических циклах. А то, что иногда мы все в чём-то плавали и вывёртывались, не утонув – так вы представьте объём всего того, что мы учили и сдавали – много ли весят два-три упущения, которые. К тому же, всё равно по потребности все наверстали уже в процессе своей профессиональной деятельности.
И вот одно из этих белых пятен для меня – цикл по дерматовенерологии. Мне всегда плохо давались кожные болезни. И не любила я их всем сердцем. За что? Ну, вот сами посудите: описывают в учебнике заболевание: на коже бугорок, цвет розовый, край фестончатый, приподнятый, вокруг гиперемия, не склонны к слиянию. И тут же пишут, что так заболевание протекает лишь в нечастом сейчвс «типичном» случае, а в остальных - нередких - выглядит совершенно не так - и бугорок-то уже не бугорок, и цвет не розовый, и край гладкий, а не приподнятый, и гиперемии вокруг нет. Вот и выучи.
И вот на экзамене, чувствуя, что я плаваю и вот - вот окончательно утону, я набралась наглости и высказала преподавателю все эти соображения. Как, мол, вообще можно выучить такой неверный материал?
Преподаватель поднял бровь и принялся прицельно вылистывать мою зачётку.
- Троек нет? - спросил он с какой-то безнадёжной надеждой.
- Нет.
- Наверное, и не хочется?
- Не хочется,- подтвердила я с тою же безнадёжной надеждой.
- Пообещайте мне, - потребовал он, щёлкая своей автоматической ручкой, - что никогда не будете специализироваться по дерматологии.
Я прижала руку к груди:
- Обещаю и торжественно клянусь: глазом не взгляну, близко не подойду!
- Четыре, - совсем уж грустно проговорил он, расписываясь в зачётке.
Слово своё я, кстати, сдержала.
Ещё одно воспоминание: «госники» по акушерству и гинекологии. Мы сдавали их перед выпуском. Своего рода итог всего обучения: хирургия. терапия, акушерство и гинекология. Принимает у меня экзамен молодой преподаватель и среди прочих задаёт мне вопрос, какая кровопотери в родах является предельно допустимой, чтобы не считаться патологией.
Я называю ориентировочно 300-400 мл, но его этот ответ не удовлетворяет, и он требует уточнения. Позже я поняла, в чём дело - он хотел, чтобы я назвала допустимый процент кровопотери, а не абсолютное количество крови. С учётом телосложения и веса роженицы.Но на тот момент я, что называется «не врубилась»
И вот он решил меня натолкнуть на эту мысль подсказкой. А рядом с нами ассистентом экзаменатора - при госах так полагается, чтобы , кроме экзаменаторов присутствовали «понятые» - сидела пожилая профессор с другой кафедры. Звали её Мария Ивановна, было ей около 70 лет, была она очень крупная, полная, рыхлая, некрасивая, не слишком опрятная, с бородавкой на носу. И славилась среди студентов ещё и не особо приятным характером.
И вот мой экзаменатор, повертев головой в поисках примера, спрашивает;
- Ну, вот если Мария Ивановна будет рожать и потеряет не 300, а 500 мл, это будет норма или патология?
- Знаете, - невольно понизив голос, "по секрету" сказал я ему, - если Мария Ивановна будет рожать, это уже будет патология.
Боже, как он ржал! Но поставил мне пять - видимо, за чёрный юмор.
И последняя история: на сдаче экзаменов по психиатрии достался мне в качестве одного из вопросов маниакально-депрессивный психоз. Знала я его в общих чертах неплохо, как и вообще довольно интересную для меня психиатрию, но имела несчастье упомянуть об изредка сопровождающих маниакал случаях связного бреда.
И вот тут преподаватель возразил мне, что при маниакально-депрессивном психозе бреда не бывает.
А я ведь сказала это не просто так: у нас в отделении как раз в это время лежал мальчик-подросток с явным маниакалом, но при этом с бредовыми идеями - рассказывал, как к нему на окошко прилетала булгаковская Маргарита, как он разговаривал с деревьями и предметами, и тому подобные вещи . Вспомнив о нём, я и упомянула, что бред при маниакально-депрессивных расстройствах в некоторых случаях имеет место.
- Ну, и где вы это вычитали? - спросил преподаватель.
- В учебнике, - нагло ответила я.
- На какой странице?
- На 119- ой.
- Нечего и говорить о том, что страница была мною названа совершенно наобум лазаря - я понятия не имела, на какой странице учебника идёт речь про маниакально-депрессивный психоз, и есть ли там хоть что-то о случаях бреда.
- Гм... - сказал преподаватель. - Наглость вознаграждаема, - и поставил мне отлично.
Справедливости ради, всё остальное я ответила совершенно правильно.
По итогу в вузе троек у меня не было. Правда, была одна пересдача, но мне просто хотелось «на протырку» досрочно спихнуть патологическую физиологию и поскорее уехать к подружке на каникулы, но, как говорится в старой шутке: «факир был пьян, и фокус не удался».
А в целом я училась терпимо – процентов сорок пятёрок, процентов шестьдесят четвёрок, пару семестров получала повышенную стипендию, как отличница в сессии. Ну вот, собственно, и весь сказ.