В дверь 6 «А» постучали три раза — четко, сухо, как метроном. На пороге появился Он.
Гость был седой, в старомодном твидовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях. Он держал объемистый портфель из коричневой кожи, которую, казалось, дубили ещё при царе Горохе.
— Дети, — торжественно объявила Марья Ивановна, — это профессор… э-э-э… профессор. Он сделал важное научное открытие.
Профессор поправил очки, окинул взглядом двадцать пять пар настороженных глаз и без предисловий выпалил:
— Я изобрел машину времени.
Секундная тишина взорвалась таким гоготом, что с верхней полки шкафа чуть не слетел гербарий. Вовка Сидоренко сполз под парту, зажимая живот. Отличница Света Козлова, гордость школы, вытерла выступившие от смеха слезы и ледяным тоном изрекла:
— Профессор, машина времени невозможна в принципе. Она нарушает принцип причинности. Нельзя изменить прошлое, значит, нельзя и переместиться в него. Это аксиома.
Профессор не обиделся. Он даже улыбнулся — такой улыбкой взрослые обычно смотрят на слишком умных детей.
— Ваша логика безупречна, юная леди, — кивнул он. — Именно поэтому моя машина не нарушает причинность. Она умеет работать в двух режимах. «Будущее» — без ограничений. А «Прошлое» — только в режиме «чтения».
— В смысле — чтения? — не понял Петька с первой парты.
— Вы когда-нибудь читали книгу про древних греков? — спросил профессор. — Вы прекрасно видите, как они живут, слышите их речи, но вы не можете взять и сдвинуть амфору с места или сказать Архимеду: «Слушай, не прыгай в ванну». Так и здесь. Вы перемещаетесь в прошлое, но вы — призрак. Бестелесный наблюдатель. Вы не сдвинете пылинку, не шепнете ни слова, не передадите записку. Вас никто не увидит и не услышит. Но смотреть — пожалуйста.
Вновь повисла тишина, но на этот раз другого свойства. Скептическая.
— Сказки, — фыркнул Вовка. — Сто процентов, что это липа.
— Я готов продемонстрировать, — спокойно сказал профессор и поставил дипломат на учительский стол. Щелкнули замки. Внутри, в бархатных ложементах, покоился странный шлем — больше похожий на мотоциклетный, но опутанный тончайшей серебряной паутиной проводов. — Кто доброволец?
Класс замер. Шутки кончились. Все смотрели на шлем, как на удава, и никто не решался поднять руку. Марья Ивановна нервно теребила платок.
— Ну же, — подбодрил профессор. — Пять минут научного любопытства.
И тут с задней парты робко взметнулась ладонь. Антон. Тот самый тихий Антон, не двоечник, но и в отличниках не ходил — середняк, каких много. Он просто подумал: «А вдруг правда? Жалко, что ли?»
— Ай, молодец! — обрадовался профессор. — Выходи, смельчак.
Антон выбрался из-за парты, чувствуя на спине четыре взгляда двадцати пяти одноклассников. Он подошел к доске.
— Куда хочешь переместиться? — спросил профессор. — В прошлое? В 1945-й? В Древний Рим?
— Н-нет, — Антон замялся. — В прошлое я и так по учебникам знаю. А в будущее… ну, интересно, что там. Лет на пять вперед.
Глаза профессора блеснули.
— Прекрасный выбор. Будущее, режим полного доступа. Закрой глаза.
Профессор надел шлем на Антона. Внутри пахло озоном старой электроники. Антон зажмурился. Прошла минута.
— Долго ещё? — спросил он.
Тишина. Только странный гул, как от гигантской раковины.
Антон открыл глаза.
Шлема на нем не было. Не было ни доски, ни парт, ни хихикающих одноклассников. Он стоял посреди того же класса — он узнал бы эти выцветшие шторы и трещину на подоконнике — но… другого.
Парты стали новыми, пластиковыми. На стенах висели другие плакаты. За окном стоял незнакомый автомобиль. А вокруг него, замерев с открытыми ртами, стояли какие-то взрослые парни и девушки. Лет по семнадцать-восемнадцать.
И вдруг Антон узнал их.
Вот этот здоровый, с легкой щетиной — Вовка Сидоренко, только вытянувшийся на голову и с татуировкой дракона на запястье. А вот высокая строгая красавица — Светка Козлова, та самая отличница, только теперь с серьгами и без очков. А вон Петька с первой парты — юнармейцем, что ли, стал? В форме.
— Антон? — прошептал Петька и побелел как мел. — Антон, блин… ты где пропадал пять лет?!
Антон хотел ответить, но тут открылась дверь, вошла та же Марья Ивановна — только седая, осунувшаяся, с морщинами. Увидела Антона. Глаза ее округлились, щеки стали серыми.
— Боже мой, — прошептала она. — Антоша… — И, пошатнувшись, схватилась за косяк, медленно оседая на пол.
Дальше все было как в лихорадочном сне. Антона бережно, как хрустальную вазу, отвели в кабинет директора. Пришла новая завуч. Пришел полицейский. Прибежала какая-то женщина — его мама, которую он сперва не узнал, настолько она постарела и поседела. Она кинулась к нему, обняла, разрыдалась, а он стоял как дурак и повторял: «Мама, мамочка, не плачь, это я, я…»
Директор — старый, с лысиной — долго смотрел на Антона через стол, потом выдвинул ящик и достал пожелтевшее дело.
— Пять лет назад, — глухо сказал он, — ты исчез из школы. Прямо из класса, при множестве свидетелей. Сначала искали по всей области. Потом по всей стране. Объявили в розыск. Через три года — в без вести пропавшие. Родители… — он замялся, — твоя мама не вылезала из антидепрессантов, отец бросил работу. Мы думали, тебя похитили или… — он не договорил.
Все это время Антон молчал. А потом прошептал:
— Профессора найдите. Того. С машиной времени.
Профессора нашли через неделю.
Он жил на окраине города, в хрущевской пятиэтажке, в однушке с облупившейся краской на батареях и запахом дешевого чая. Дверь открыл дряхлый старик с мутными глазами и небритой щетиной. Он посмотрел на Антона равнодушно, как на почтальона.
— Вы? — старик прищурился. — Вы ко мне?
— Профессор! — Антон упал на колени прямо в затоптанном прихожей. — Умоляю! Верните меня обратно! На пять лет назад! Я не хочу здесь жить, я хочу домой, в свое время!
Профессор долго всматривался в его лицо. Потом вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, и морщины разгладились — на секунду в нем проступил тот самый энергичный старик из школы.
— Ах да! — воскликнул он. — Машина времени! Антон! Точно-точно! Как же я запамятовал. Погоди, проходи.
Он заковылял к шкафу, загремел коробками. Достал из-под кипы старых газет два пыльных шлема. На одном паутина. Ко второму что-то прилипло. Профессор дунул на них, чихнул и бодро сказал:
— Ну, давай, прогуляемся. Я с тобой, заодно разомнусь. Надоело тут в четырех стенах.
Они сели на потертый ковер, надели шлемы. Антон судорожно зажмурился. Профессор рядом тоже затих.
— Только, чур, не подглядывать, пока я не скажу, — пробормотал он.
Антон открыл глаза.
Вокруг звенело. Солнечный свет пробивался сквозь грязноватые, но родные школьные окна. Доска — зеленая, с меловой крошкой в желобке. Парты — старые, исцарапанные. И они — двадцать пять человек его возраста, одиннадцатилетние, в сменной обуви и форменных жилетках. Светка Козлова поправляет бант. Вовка Сидоренко толкает Петьку в бок. Марья Ивановна стоит у стола и что-то пишет в журнале.
— Ребята! — закричал Антон, кидаясь вперед. — Я здесь! Я вернулся! Ребята, как я по вам скучал!
Он хотел тронуть Петьку за плечо. Рука прошла сквозь. Как сквозь облако. Антон замер.
— Петька! — заорал он в самое ухо. — Дурак, я здесь! Ты меня слышишь?
Петька даже не почесался. Он просто написал что-то в тетради и протянул Светке записку — сложенный треугольник. Светка взяла, даже не взглянув на Антона. Сквозь него. Будто его не существовало.
— Антон, — раздался сзади старый, усталый голос. — Не кричи. Не услышат. И не увидят.
Рядом стоял профессор — старый, но каким-то просветленным взглядом смотрел на классную доску.
— Я же говорил. Режим «для чтения». Ты здесь — тень. Шорох, которого никто не слышит.
— Но… — Антон осел на пол. Прямо сквозь него прошел Вовка Сидоренко, даже не замедлившись. — Но как же? Я хочу остаться! Пусть они меня не видят, но я тоже хочу быть здесь! С ними!
— Нельзя, — тихо сказал профессор. — Через полчаса нас выбросит обратно в наше время. В мое время. В твое время. Оно теперь вот какое. — он кивнул куда-то вдаль. — Прости, мальчик. Неудачное я совершил изобретение.
И они стояли вдвоем посреди шумной, счастливой, недосягаемой жизни 6 «А». Антон смотрел на Светку, которая читала записку и улыбалась, на Вовку, который рисовал в учебнике человечков, на Марью Ивановну, которая строго хлопала указкой по столу. И смотрел так, словно перед ним был экран фильма, в который он никогда, никогда больше не сможет войти.
За окном пролетела ласточка. Кто-то громко засмеялся. И через двадцать семь с половиной минут шлемы снова зажужжали, мир завертелся, и Антон, прижав руки к груди, закрыл глаза — в последний раз.