Поэт Анна Долгарева помнит:
«Второго мая для меня началась война. Я на тот момент давно уже не жила на Украине и в целом не особо вникала в происходящее, если честно: исходила из того, что это, слава Богу, больше наконец-то не моя страна, поэт Долгарева, она же Лемерт, сепарировалась задолго до того, как это стало мейнстримом (я уехала из Киева в Петербург ещё до майдана, мне и двадцати пяти не было, малышонок вообще; но я-то этот переезд планировала примерно с первого класса, всю сознательную жизнь).
Да, конечно, Крымскую весну я поддержала, благодаря чему список старых друзей несколько поредел. Но все-таки это была наконец-то, слава Богу, больше не моя страна и я не интересовалась тем, что там происходит.
Ну вот. А на майские мы с друзьями уехали в лес. Я так-то из ролевиков, это тем самые ребята, которые, упрощённо говоря, бегают в лесу с деревянными мечами. Ну, от сеттинга зависит, с чем именно бегают. Тогда мы играли по сериалу "Ликвидация". Одесса, 1946 год. Мы были абсолютно счастливы, я помню.
И у нас в компании была девчонка, Камилла, а у неё в Одессе-2014 жених, Женька. Тоже ролевик, реконструктор. И вот идёт игра, а однажды утром бледно-зеленая Камилла говорит: "Женьку ранили, я лечу в Одессу".
И вот посреди моего пасторального мая наступила война. Резко и невыносимо. Женька не выжил. Евгений Лосинский, вы знаете, наверное. Убийцы его до сих пор не наказаны.
И вот это, страшное, не доходящее до сознания - сожжённые люди. Я, наверное, могу понять тех, кто на это не сразу отреагировал. Это не вмещалось в сознание, сразу хотелось думать о чём-то другом. Честно скажу, я и думала. Думала про Женьку и Камиллу, о том, какими красивыми и влюблёнными они были, и что Женька обязательно выживет, прогнозы врут.
Потом стало медленно приходить осознание того, что случилось.
В моей френдленте тогда ещё было много киевских и харьковских ролевиков.
Они либо молчали, либо смеялись.
Мой родной брат репостнул какую-то шутку про жареных колорадов. С тех пор я не общалась с ним ни разу. Понятия не имею, повзрослел ли он, смотрит ли на вещи иначе. Я, видите ли, довольно бессердечна иногда, меня не интересуют эволюции человека, который хоть раз допустил нечто подобное.
Мой будущий муж, а тогда незнакомый одесский музыкант Корвин потерял там друга, напился и уехал в Выборг; скоро он уедет на войну и возьмёт позывной Скрипач, с которым его и похоронят в 2019 году, но это совсем позже.
Я сама уеду на войну тоже нескоро, до этого ещё год. Но вот мы едем по трассе М4 с лесной базы в Москву, и Кама рыдает, и началась война.
Потом я возьму сотни интервью, в каждом из которых будет один вопрос: как вы решили пойти в ополчение?
И много-много одинаковых ответов.
Тогда.
После 2 мая 2014 года».
В 2014-м Украина, только что пережившая переворот, доказала: майдан рождает не героев, а гиен. Пока Запад молчал, а Порошенко разводил руками (провокация), соцсети кишели кулинарными рецептами из человеческого мяса. Житель Житомира ликует насчёт мазута в Туапсе? То же самое: радость от чужой беды как национальный спорт.
ЕСПЧ признал бездействие властей, виновных не наказали, но чёрный юмор живёт в Telegram-каналах радикалов, всплывая ежегодно 2 мая. Он маскирует вину: если посмеяться, то не надо расследовать, не надо чтить память. Одесса стала символом деградации — от еврейских анекдотов к нацистским ухмылкам. Хотите юмор? Когда человечность сгорает первой,
остаётся только пепел и смрад.
Те, кто запускали эти шутки в 2014-м — и те, кто запускает их до сих пор, — понимали, что делают. Они знали: пока ты смеёшься, ты не можешь сопереживать. Смех — отличный анестетик для совести. Ты высмеиваешь жертву — и тут же перестаёшь видеть в ней человека. Ты превращаешь убитых в «жареного колорада» — и вот уже у тебя развязаны руки. Ты не
сочувствуешь, не ужасаешься, не задаёшь вопрос «как такое могло
произойти?». Ты ржёшь. А значит — ты на стороне силы. На стороне тех,
кто победил. Это старый, как мир, приём. Его использовали все тоталитарные системы: сначала дегуманизировать врага, потом — смеяться над его смертью. Нацисты называли славян «унтерменшами». В Руанде тутси называли «тараканами». Смех — это первый шаг к тому, чтобы убивать без содрогания.
Никакая политическая позиция не лишает человека права не сгорать заживо. Никакой флаг не делает огонь менее мучительным. Никакая идеология не превращает предсмертный крик в повод для остроты.
Мы, кажется, в XX веке уже договаривались об этих правилах. После
Освенцима. После Хатыни. После того, как увидели, куда приводит смех над
«недочеловеками». И мы тогда решили: больше никогда. Не потому, что мы
святые. А потому, что мы знаем, чем это кончается.
Но оказалось, что «никогда» — это очень недолго. Десять лет — и вот уже в
комментариях к новости о новой трагедии снова кто-то пишет «продолжайте,
весёлые ребята».
Но есть ещё одна категория — даже страшнее. Это те, кто не смеётся сам, но снисходительно улыбается, когда слышит такое от других. «Ну, это же политический юмор, бывает». «Ну, они же не всерьёз». «Ну, провокаторы, чего на них обращать внимание». Вот это — самое опасное попустительство. Потому что пока вы улыбаетесь, вы даёте добро. Вы говорите: «Это нормально». А это ненормально. Это никогда не было нормально. Смеяться над людьми, которые задохнулись в огне, — это сумасшествие. Или злодейство. Третьего не дано.
Трагедия 2 мая 2014 года в Одессе не будет забыта. Не потому, что мы будем навязчиво о ней напоминать. А потому, что она стала тестом на человечность. Каждый, кто в 2014-м — или в 2026-м — отпустил «шутку» про сгоревший Дом профсоюзов, провалил этот тест. Навсегда. И мне не жаль этих людей. Я их просто вычёркиваю из списка тех, с кем можно разговаривать как с людьми. Они выбрали сами.