Он всегда просыпался первым. Ровно в шесть. Ни секундой позже. Она знала: если будильник не прозвенит — он все равно откроет глаза, потому что так устроен его организм. Ее организм был устроен иначе: спать три-четыре часа в сутки, есть раз в день, никогда не жаловаться и не болеть. По крайней мере, он требовал именно этого.
В шесть ноль одну он толкнул её ногой. Не сильно. Так, чтобы она покатилась по полу.
— Вставай, скотина. Завтрак.
Она уже не спала. Она вообще перестала спать по-настоящему года два назад. Глаза были открыты, но она лежала неподвижно — чтобы не разбудить его раньше времени. Если бы он проснулся из-за её дыхания, она бы получила. Если бы он проснулся из-за скрипа половицы — то же самое. Лучшее, что она могла сделать, — это стать невидимой. Стать мебелью. Мебель не дышит.
Она встала на четвереньки. На коленях передвигаться было запрещено — колени скрипят по паркету. Только на четвереньках, бесшумно, как кошка. Она поползла на кухню. Он остался в спальне, на огромной кровати с бельём из египетского хлопка, которое она меняла каждые три дня. На этой кровати она не сидела ни разу за семь лет брака. Даже когда болела. Даже когда у неё был выкидыш на третьем месяце. Тогда он велел ей лежать на полу в ванной, чтобы не пачкать ковры.
Кухня встретила её холодом. Плитка под ладонями ледяная. Она полезла в холодильник — тихо, открывая дверцу сантиметр за сантиметром, чтобы не зашуметь. Достала яйца, сливочное масло, бекон, помидоры. Всё лучшее — ему. Ей — остатки, если останутся.
Она готовила идеальную яичницу-болтунью. Он любил именно такую: чтобы масло не шипело, а таяло, чтобы яйца были сбиты с молоком, но не взбиты в пену, чтобы помидоры обжарены отдельно и без семян. Семена он ненавидел. Когда она ошиблась в первый год и не вычистила семена, он заставил её есть их руками из мусорного ведра.
Кофе. Зерна «Ямайка Блю Маунтин». Молол вручную старинной кофемолкой — этот звук он разрешал, потому что любил его. Говорил, что запах свежемолотого кофе — единственное, что делает бабу почти полезной.
Она подала завтрак на подносе. Поднос — чёрный лакированный, без царапин. Поставила на тумбочку с его стороны кровати. Опустила голову. Ждала.
Он сел на кровати, почёсывая грудь. Взглянул на неё сверху вниз.
— Ты сегодня не красилась. Глаза опухшие. Опять плакала ночью?
— Нет, господин.
— Не ври. Я чувствую запах слез. Оставь эту херню. Ты баба. У тебя нет причин для слез. Твоя жизнь — это я. Я — причина твоего существования. Значит, ты должна быть благодарна.
— Благодарна, господин.
— А если ты плачешь — значит, ты недостаточно благодарна. Значит, я должен тебя наказать.
Она замерла. Он взял кофе, отхлебнул. Замер на секунду. Она поняла: что-то не так. Но что? Молоко? Она налила молоко 3,2% жирности, как он любил. Температура? Точно 73 градуса, она проверяла термометром. Сахар? Две ложки, без горки.
Он поставил чашку.
— Ты положила корицу?
— Нет, господин. Вы не любите корицу.
— А мне показалось.
Он замолчал. Она стояла на коленях у кровати, глядя в стеганое одеяло. Тишина длилась минуту. В доме было так тихо, что она слышала, как в трубах гудит вода.
— Ложись. — Он кивнул на пол у своих ног.
Она легла на спину. Он поставил ногу ей на живот. Не сильно, просто поставил, как на табурет.
— Не шевелись. Если кофе прольётся от твоей дрожи — пеняй на себя.
Он доел завтрак. Не спеша, смакуя. Она чувствовала вес его ступни на своём животе, ниже пупка. Ей было трудно дышать, но она терпела. Научилась. За семь лет она научилась не дышать по пять минут — это помогало, когда он закрывал ей рот подушкой.
— Убери, — бросил он, отодвинув поднос.
Она взяла поднос зубами. Руки были заняты — одной она поддерживала поднос, другой — ползла к кухне. Он смотрел и улыбался.
— Хорошая сука.
---
Часть вторая. День
После завтрака у неё было два часа на уборку. Дом — трёхэтажный особняк с мраморными полами и хрустальными люстрами. Ей разрешалось пользоваться только тряпкой и водой. Никаких швабр, никаких роботов-пылесосов. «Техника портит характер женщины, — говорил он. — Женщина должна чувствовать грязь руками.
Иначе она перестаёт быть женщиной».
Она мыла пол в гостиной. На четвереньках. Каждую плитку. В углах — ватными палочками. Он иногда приходил проверять. Останавливался, смотрел. Мог пнуть ведро — просто так, чтобы вода разлилась. Тогда она начинала заново.
Сегодня он сидел в кресле и читал новости с планшета. Жена ползала рядом. Он вдруг бросил:
— Ты женщина. Знай своё место.
Она замерла с тряпкой в руке. Это была фраза, которую он произносил каждый день, но всегда — как первый раз. Всегда — как приговор.
— Да, господин.
— Ты знаешь, какое твоё место?
— У ног мужчины. Повиновение. Служение.
— Перечисли.
Она выпрямилась на коленях, опустила голову.
— Я обязана беспрекословно подчиняться каждому слову, каждому жесту. Я не имею права сидеть в вашем присутствии. Не имею права есть раньше вас, пить раньше вас, ложиться спать раньше вас. Я не могу смотреть вам в глаза без разрешения. Не могу разговаривать с другими мужчинами без вашего ведома. Не могу пользоваться телефоном — он ваш, я беру его только когда вы разрешаете. Не могу выходить из дома без вашего разрешения. Не могу закрывать дверь в ванную — вы можете войти в любой момент.
— Продолжай.
— Моё тело — не моё. Вы имеете право делать с ним что угодно: бить, связывать, использовать, лишать еды и воды. Моя боль — ваш ресурс. Мои слёзы — ваше лекарство от скуки. Моя воля — только ваша воля, переданная через меня как через пустой провод.
— Ещё.
— Я не имею права болеть, потому что болезнь — это непослушание телу, а тело дано вам. Я не имею права чувствовать усталость, потому что усталость — это предательство ваших интересов. Я не имею права думать, потому что мои мысли — сорняки, которые вы полете. Я — пустота. Сосуд. Инструмент.
— И что будет, если ты нарушишь хотя бы одно из этих правил?
— Вы меня накажете. Смертью или ещё хуже. Пожизненным заключением в подвале. Вырезанием языка. Удалением пальцев. Вы знаете. Вы делали это с предыдущими.
Он ухмыльнулся. Предыдущие. До неё было две. Первая сбежала — он нашёл её в другом городе через полгода. Вернул. Говорят, она покончила с собой в подвале. Вторая умерла от сепсиса после того, как он разбил ей челюсть и запретил обращаться к врачу. Анна — третья. Она знала, что если умрёт — будет четвёртая. Потому что такие мужчины не остаются одни. Они всегда находят.
— Молодец, — сказал он. Выучила. А теперь — продолжай мыть.
Она мыла. Он смотрел. Время тянулось как смола. Каждый квадратный метр пола стоил ей кусочка рассудка. Где-то внутри, в самом глубоком подвале её души, ещё теплилась искра — память о том, что когда-то она была человеком. Училась в университете. Хотела стать врачом. Любила сирень. У неё была мама.
Мама умерла за год до свадьбы от рака. Он появился именно тогда — сильный, заботливый, обещающий защиту от всего мира. Как быстро защита превратилась в клетку. Как незаметно ласка стала тычком. Как поцелуй стал пощёчиной.
Она уже не помнила того момента, когда впервые ударил. Кажется, они поссорились из-за того, что она слишком громко разговаривала по телефону. Он сказал: «Ты забываешься». Она ответила. Он ударил. Потом извинился. Цветы, слёзы, клятвы. Потом повторил. Потом извинился уже не так красиво. Потом перестал извиняться.
Примерно через год он сказал: «Ты — моя собственность. Я купил тебя, когда надел кольцо на твой палец. Купленное не извиняется».
Она поверила. Тогда она ещё могла плакать.
---
Часть третья. Вечер
Он уехал по делам на три часа. Время, когда дом принадлежал ей. Она не смела отдыхать — камеры висели везде, кроме ванной и туалета. Он смотрел записи, когда возвращался. Остановка на пятнадцать секунд дольше, чем нужно — повод для наказания.
Она готовила ужин. Сложный, многослойный. Сначала запечь перец, снять шкурку, нарезать соломкой. Потом лосось — с ним нельзя ошибиться ни на градус. Соус из манго — он любил кисло-сладкое, но без резкости. Десерт: тирамису, но не жирный, потому что он на диете. Всё это — стоя на коленях. Для готовки стоять ей запрещалось.
Он считал, что женщина на кухне должна быть только на коленях, так она чувствует своё ничтожество и лучше вкладывает душу в еду.
Она натирала тёркой лимонную цедру, когда услышала звук ключа в замке. Раньше на час. Её сердце упало куда-то в пятки. Она не успела принять душ (он любил, чтобы она встречала его чистой и пахнущей розами). Не успела накраситься. Он вернулся не вовремя.
Он вошел в кухню. С порога:
— Почему ты не в душе?
— Я готовила ужин, господин. Вы вернулись раньше, я не рассчитала...
— Я не давал тебе права рассчитывать.
Он подошёл к плите. Выключил все конфорки. Взял банку с соусом, поднёс к лицу. Понюхал.
— Манго? Я терпеть не могу манго. Я сказал вчера. Напомни, что я сказал?
Она напрягла память. Вчера он кричал на неё много чего. Среди прочего — «манго — это бабская приторная дрянь». Точно. Он не терпит манго. Как она забыла?
— Простите, господин. Я переделаю.
— Поздно.
Он взял банку с соусом и медленно, смакуя момент, вылил ей на голову. Липкая жёлтая масса потекла по волосам, по лицу, на плечи. Она не шевелилась.
— Ты — вещь. А вещь не должна иметь собственного мнения. Даже в выборе продуктов. Ты должна помнить всё, что я говорю, с первого раза. Если твоя память не работает — отрежем ей палец. Может, тогда запомнишь.
Он достал нож для овощей. Небольшой, но острый. Взял её правую руку, положил на разделочную доску. Раздвинул пальцы.
— Какой палец ты готова отдать за свою глупость?
Она не дышала.
— Указательный? — продолжил он. — Им ты тыкаешь в кнопки плиты. Безымянный? На нём моё кольцо. Мизинец? Мизинец — для маленьких ошибок. А допустила ты большую.
Он задумался, будто выбирая в магазине. Потом положил нож на стол.
— Нет. Еда не должна страдать. Ты сегодня будешь работать пальцами. Отрежу после ужина. А пока — переделай соус. Без манго. С апельсином. У тебя полтора часа.
Она не заплакала. Разобрала плиту, стёрла с лица слизь. Пошла за апельсинами в кладовку. Спина ныла, колени горели. Но она знала: если заплачет, он вернётся к ножу. Её слёзы для него как запах крови для акулы.
---
Часть четвёртая. Ночь
Ужин прошёл идеально. Он ел, молчал, не жаловался. Она стояла в углу на коленях и ждала, когда он позволит убрать посуду. После еды он сказал:
— Иди сюда.
Она подползла.
— Ты сегодня молодец. За исключением манго. Но я прощаю — за то, что быстро переделала. Я даю тебе право попросить одну вещь. Что ты хочешь?
Она ненавидела этот вопрос. Каждый раз ловушка. Если попросит слишком много — накажет за наглость. Если слишком мало — накажет за то, что не ценит его щедрость. Нужно просить нечто среднее. Жалкое, но не унизительное.
— Позвольте мне поесть остатки ужина, господин.
— Еды не осталось. Я съел всё.
— Тогда... разрешите мне вымыться сегодня горячей водой. Три дня был только холодный душ.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Сегодня горячая. Заслужила.
Она поползла в ванную. Он пошёл за ней. Сел на край ванны, наблюдал, как она раздевается. Её тело было покрыто синяками — старыми жёлтыми и новыми фиолетовыми. Круглые ожоги от сигарет на внутренней стороне бедра. Шрам на левом плече — туда он вонзил вилку год назад за то, что она случайно задела его локтем.
— Ты уродина, — сказал он без злобы, констатируя факт. — Когда я брал тебя, ты была красивая. Ты мне всё испортила.
— Простите, господин.
— Не проси прощения. Меняйся. Сделай себя красивой снова. Хотя какой смысл? Ты — вещь. Вещи бывают только полезными или бесполезными. Ты пока полезная. Но на грани.
Она включила душ. Горячая вода обожгла. Она стояла под струей, опустив голову. Он смотрел. Иногда он позволял себе заснуть в ванной, пока она моется, — тогда ему снились кошмары, и он просыпался с криком, и крик этот всегда был на неё.
Сегодня не заснул. Выключил воду.
— Полотенце в зубы. Ползи на кухню. Я хочу чай.
Она взяла полотенце зубами — потому что руки использовать было нельзя (наказание за манго ещё не отменено) — и поползла, мокрая, голая, по холодному полу. Он шёл сзади и смотрел на её мокрые следы.
— Помни, — сказал он в спину, — когда-то так ползали все женщины. Раньше это было нормой.
Потом пришли эти ваши феминистки и всё испортили. Но я — исторический реванш. Я возвращаю женщин на место. Так было. Так есть. Так будет и дальше. Пока стоят стены этого дома, ты будешь ползать.
Она закипятила чайник, двигая локтями. Заварила его любимый эрл грей. Поставила чашку на стол, опустилась на колени, положила голову на пол.
Он отхлебнул, поморщился.
— Пересластила.
— Простите, господин.
— Ладно. Можешь спать.
Она поползла в спальню на своё место — на пол у его кровати. Он лёг, накрылся одеялом. Потом протянул руку и положил на её голову. Это не была ласка. Это было напоминание: «Я здесь. Я сверху. Ты — снизу. Не забывай».
Она лежала без сна, считая удары его пульса через ладонь. Когда он засопел, она закрыла глаза. Не спать — нельзя. Он может проснуться и не увидеть её ботинок у своей кровати. Тогда будет новая история. Новая боль. Новое «знай своё место».
Она знала. Она знала его лучше, чем себя. Она забыла, кто она. Но она никогда не забудет, где её место.
На стене висело их свадебное фото. Она на нём улыбалась. Ей казалось, что начинается новая жизнь. Она не знала, что новая жизнь началась, а старая — та, где она была человеком, — кончилась навсегда.
Так было. Так есть. Так будет.
