Продолжение, часть 2. Начало тут
От Смутного времени до XIХ века
— Глядя на чистоту и порядок, на красивые и ухоженные храмы и монастырские строения, ярко-красные крепостные стены и башни сложно себе представить, что в начале XVII века здесь царил хаос, не правда ли? — спросил я Ирину.
— Да, в это просто невозможно теперь поверить, ответила она.
— И тем не менее, в начале 17 века войска гетмана Ходкевича разорили обитель, словно лавина, сметающая всё на своём пути. Монахи бежали, спасая свои жизни.
Мы мысленно переносимся в 1610 год. Красно-белые польские знамёна колышутся на ветру, когда отряды Ходкевича ворвались за монастырские стены. Солдаты, опьянённые лёгкой добычей, крушат всё подряд. В хаосе пожара обгорели древние рукописи, рассыпались мозаики, а стены покрылись копотью. Монастырь превратился в пепелище — символ Смутного времени, когда сама земля стонала от боли. После разорения обитель пребывала в запустении и была приписана к Андроникову монастырю.
— И как долго монастырь оставался в разоренном состоянии? Как происходило его восстановление? — засыпала меня расспросами Иришка.
— Несколько лет обитель оставалась заброшенной, словно призрак прошлого, — начал я рассказ о последствиях Смутного времени. — Но в 1612 году всё изменилось. Михаил Фёдорович, избранный царь, издал указ о восстановлении монастыря. Прибывшие монахи начали с малого: расчистили завалы, восстановили временную часовню, собрали уцелевшие иконы. Работа шла медленно, но неуклонно, как пульс, возвращающийся к раненому. Постепенно монастырь стал местом «богомолья царей» — сюда из Москвы совершались крестные ходы с участием государей.
— Представляю, как это было трудно, — сказала Ирина. — Начинать все с нуля, после такого разрушения! Сколько труда и времени на это понадобилось!
— Да, — согласился я. — Но уже при царе Алексее Михайловиче монастырь зажил новой жизнью. Масштабное каменное строительство превратило его в величественный архитектурный ансамбль.
Я сделал еще несколько снимков территории монастыря, его храмов, построек.
— Давай немного изменим план, и пройдем по периметру монастыря, только не снаружи, а изнутри, и посмотрим на стены и башни, которые, как я узнал, поискав информацию на различных интернет-ресурсах, приведены в надлежащий вид совсем недавно, в 2025 году, то есть меньше года назад.
— С моей стороны нет никаких возражений, — ответила Ирина. — Мне очень нравится, как ты справляешься с обязанностью экскурсовода, — уже смеясь добавила она. — Немного испортить прогулку могли бы дождь и отсутствие чая. Но чаю у нас в достатке, бутерброды еще не все съедены, погода прекрасная, таким образом, всё в полнейшем порядке! К тому же в местной трапезной можно пополнить запас провизии и это позволит нам остаться тут бродить вплоть до закрытия.
Я с благодарностью и теплотой взял жену за руку, и мы отправились осматривать стены и башни.
— А как давно возведены эти укрепления? — спросила Ира. — Я имею в виду стены и башни, естественно. Ты не находишь, что они своим оформлением очень похожи на стены и башни Новодевичьего монастыря? Их построили в одно время одни и те же люди?
— Стены с башнями возводились с 1686 по 1711 год, они действительно напоминают укрепления Новодевичьего монастыря. Финансировал эти работы Яков Кириллов, сын думного дьяка.
— Эти стены не просто украшение, — продолжил я через несколько минут, сделав снимки башен и стен. — Они были частью оборонительной системы Москвы. Каменный периметр монастыря в плане — прямоугольник с 12 башнями. Угловые башни круглые — для круговой обороны, а квадратные промежуточные позволяли вести фронтальный обстрел. Периметр стены — 883 метра, представляешь? — восторженно воскликнул я. — Почти километр! Территория монастыря сравнима с площадью целого средневекового города!
— Твое увлечение архитектурой и историей тебя просто преображает, из холодного и расчётливого юриста ты превращаешься в восторженного студента-практиканта, нашедшего при археологических раскопках шлем и латы времен Александра Македонского, — еще больше смеясь, произнесла Иринка.
Я рассмеялся в ответ, сравнение было очень метким.
Мы продолжили прогулку, по ходу делая снимки стен и башен, а также других монастырских построек с тем, чтобы на фотографиях были видны не только объекты каждый в отдельности, но и в ландшафте, рядом с иными храмами и постройками для того, чтобы позднее своим читателям передать красоту монастыря наиболее полно и информативно.
Выяснилось, что снаружи реконструкция и отделка стен и башен закончена, однако внутри вовсю идут восстановительные работы. Обычный нормальный ритм жизни – что-то строится, что-то восстанавливается, что-то улучшается.
Пруд
Несколько десятков метров по дорожке вдоль восточной стены монастыря – и вот мы у небольшого пруда. Пруд постоянно накачивается свежей водой, потому вода в нем чистая и на вид прозрачная.
— А это пруд просто для красоты, или в нём разводят рыбу? — спросила вдруг Ириша.
— Вообще в монастыре обязательно должен был быть запас воды, как для хозяйственных нужд, так и в оборонительных целях. Из него брали воду для полива, разводили рыбу, как ты правильно заметила. Сейчас это больше живописное место для прогулок, чем необходимость с учетом того, что монастырь обеспечивается водой из Мосводоканала.
Обойдя пруд по кругу, нам удалось сделать несколько очень удачных фотографий монастырских храмов и строений, в том числе и Большого собора. Отражение в воде объектов съемки добавило фотографиям необычайного колорита и усилило эффектность величественного Большого собора и остальных церквей.
Налюбовавшись видами, отраженными водной гладью пруда, мы прошли неспеша подошли к старой колокольне над Северными воротами, что несколько нарушило хронологию осмотра монастыря, но не лишило нас удовольствия вблизи осмотреть колокольню в самых разных ракурсах.
Колокольня Тихвинская
— А вот мы подошли наконец к колокольне над Северными воротами, — указал я, останавливаясь и задирая голову, пытаясь увидеть маковку колокольни, поскольку высота её значительная.
—Это более старая колокольня, чем та, под которой мы вошли на территорию монастыря, но у нас другого варианта попасть в монастырь не было, — сказал я улыбаясь. — А в колокольне сооружена Тихвинская надвратная церковь. Видишь узорную кладку? Это влияние нарышкинского барокко, но в более сдержанном варианте. Такие церкви были «визитной карточкой» монастыря.
Ирина остановилась, разглядывая здание, скользя взглядом по деталям.
— Какая замечательная работа, — проговорила она. — Словно кружево из камня.
— Именно так и задумывалось, — улыбнулся я. — В начале XVIII века нарышкинское барокко было на пике моды. Но здесь, в монастыре, архитекторы смягчили его пышность — оставили изящество, но убрали излишнюю вычурность. Видишь эти колонки с капителями? Каждая выточена вручную.
Мы подошли ближе, и я показал на белокаменные детали:
— А вот эти наличники — посмотри, как они обрамляют окна. Полуколонки, карнизы, «разорванные» фронтоны — всё это характерные черты стиля. Но заметь: нет обилия скульптур, как в светских постройках того времени. Монастырская архитектура всегда строже, сдержаннее.
— Удивительно, что это сохранилось до наших дней… «Сколько же лет этим камням?» — спросила Ира.
— Более трёхсот, — ответил я. — Церковь построили в 1713–1714 годах, в царствование Петра Первого. Москва тогда только начинала меняться, а здесь, за монастырскими стенами, мастера сотворили вот такое чудо.
Я указал на верхний ярус колокольни:
— Видишь восьмигранный барабан? Он венчается изящной главкой с крестом. А под ним — арочные проёмы звона. Когда‑то отсюда раздавался колокольный звон, созывая монахов на службу и предупреждая город об опасности.
— Получается, эта колокольня была ещё и дозорной вышкой? — догадалась Ирина.
— Точно! — обрадовался я её проницательности. — Монастырь ведь изначально строился как крепость. Северная башня — одна из ключевых точек обороны. С неё хорошо просматривались подходы к городу с севера. В случае тревоги звонарь ударял в колокол, и вся округа знала: что‑то неладно.
— Кстати, знаешь, почему Северные ворота когда‑то перестали быть главными? — спросил я.
— Конечно же нет! — смеясь, проговорила Ирина.
— Ну разумеется, — засмеялся я в ответ. — Всё началось с возведения Большого собора Донской иконы Божией Матери. Его строительство завершилось в 1698 году, и масштабы нового храма требовали более торжественного и парадного входа, чем существовавшие северные ворота, — пояснил я. — Поэтому было решено построить новые — западные, с колокольней и надвратной церковью праведных Захарии и Елизаветы.
— А были ещё какие‑то причины?
— Да, несколько важных факторов, — продолжил я. — Во‑первых, западные ворота сделали проездными — это было гораздо удобнее для доступа к монастырю, особенно для повозок и процессий. Во‑вторых, расположение: они выходили на Большую Калужскую дорогу — одну из главных артерий города. В‑третьих, над ними возвышалась колокольня с церковью, что придавало комплексу особую торжественность. И наконец, в 1745 году монастырь получил статус ставропигиального — то есть подчинялся напрямую патриарху. Новый парадный вход как нельзя лучше соответствовал возросшему статусу обители.
Ирина окинула взглядом колокольню и вдруг спросила:
— А почему западная колокольня так похожа на эту, северную? Они словно сёстры‑близнецы!
Я улыбнулся:
— Замечательное наблюдение! Ты абсолютно права. Обе колокольни действительно выполнены в едином стиле — нарышкинском барокко — и имеют много общих черт. Посмотри: и здесь, и там — восьмигранные барабаны, похожие арочные проёмы звона, схожие декоративные элементы — карнизы, колонки, наличники. Даже пропорции выдержаны в одном ключе.
— Но зачем так делать? — удивилась Ира. — Разве не интереснее было бы создать что‑то совершенно новое?
— В том‑то и мудрость зодчих, — пояснил я. — Они сознательно сохранили стилистическое единство монастыря. Новая западная колокольня не спорит со старой северной, а дополняет её. Это как бы говорит: да, у нас появился новый главный вход, но мы помним свои истоки, чтим традиции. К тому же единый стиль создаёт ощущение цельности всего архитектурного ансамбля — монастырь воспринимается не как набор разрозненных построек, а как продуманное целое.
— Словно семья, где младшие уважают старших, — задумчиво улыбаясь проговорила Ирина.
— Отлично подмечено! — рассмеялся я. — Именно так. Западная колокольня, хоть и стала главным входом, не затмевает северную, а подчёркивает её ценность как памятника петровской эпохи.
— Значит, в силу этих всех причин Северные ворота просто отошли на второй план? — уточнила она.
— Именно, — кивнул я. — После завершения работ над Западными воротами Северные с Тихвинской церковью утратили статус главного входа. Зато они сохранили свою историческую и архитектурную ценность. Сегодня Западные ворота с колокольней остаются главным входом в монастырь, а эти, Северные, — словно молчаливые свидетели давних времён.
— Ну что, пойдём дальше? Впереди ещё столько удивительных мест!
— С удовольствием, — улыбнулась она, беря меня под руку.
Пасека
Доходим до монастырского сада. Весеннее тепло только-только тронуло почки на ветках деревьев, наступило небольшое предпасхальное похолодание, но уже меж деревьев в саду выставлены пчелиные ульи.
— В монастыре есть своя пасека? — искренне удивилась Иришка. — Кто ж на ней работает? Это же тяжелый труд!
— Монахи, естественно. А ты полагаешь, монашество – это исключительно молитва и ничего более?
— Как-то не задумывалась об этом, — искренне ответила Ира. — Мне даже в голову не приходило, что монашеская жизнь наполнена какими-либо мирскими заботами.
— Пасека здесь существует ещё с XVIII века. В те времена мёд был не просто лакомством, а важным продуктом для всей обители: его ели, использовали в лечебных настоях, делали медовуху для праздников и даже применяли при реставрации икон — в составе олифы. На пасеке Донского монастыря около пятидесяти ульев, насколько я выяснил из открытых источников. Каждый улей даёт в хороший год до 30 кг мёда.
Ирина удивлённо подняла брови:
— Целых 30 килограммов? Это полторы тонны меда с 50 ульев! И куда его затем используют, неужели все это может съесть немногочисленная братия?
— Во‑первых, для трапезной — мед добавляют в каши, пекут медовые коврижки к праздникам. Во‑вторых, для лечебных нужд — монастырская аптека до сих пор готовит медовые мази и настои. В‑третьих, для церковных нужд — свечи из натурального воска горят ровно и не коптят. Ну и, конечно, часть мёда идёт на продажу — это помогает содержать пасеку и поддерживать монастырь в надлежащем состоянии.
— И ещё важный момент, — продолжал я. — Пасека — это ведь не только мёд. Пчёлы опыляют монастырские сады и огороды. Без них не было бы такого богатого урожая яблок, груш, смородины. Получается, они тоже несут своё послушание — невидимое, но очень важное, — сказал я, улыбаясь.
Ириша в ответ тоже засмеялась:
— Удивительно. Здесь всё связано. И всё это вместе — жизнь монастыря.
— Именно так, — подтвердил я. — Самодостаточность — это не просто «всё своё». Это гармония труда и молитвы, где каждое дело, даже самое маленькое, имеет свой смысл и место. Пасека — не исключение. Она кормит, лечит, освещает и связывает с природой.
Мы прошли еще немного, Ира, обернувшись, быстро спросила:
— А вот эта одноэтажная постройка, мы мимо прошли и не обратили внимания. А что это может быть?
— Не «не обратили», а «не обратила», рассмеявшись, ответил я. — Это настоятельская кухня, причем она построена в 18 веке, достаточно старая. Обрати внимание, что в стене есть ниша, где хранятся дрова, чтобы они были всегда сухими.
— Да, точно, я только сейчас обратила на это внимание. Интересно, что готовят в этой кухне?
— Кроме пасеки, у монастыря очень большое хозяйство и обитель живет на самообеспечении по большому спектру продуктов питания. Здесь выпекают хлеб, сдобу, просфоры. Коптят рыбу, и поскольку монахи мясо не едят, рыба составляет значительную часть их рациона. Готовят квас – есть отдельная квасоварня, квас готовят по старинным рецептам. Помнишь, мы покупали квас в звенигородском Саввинском монастыре на изюме? Там тоже квасоварня уже со своими традициями. И так в каждом монастыре – есть свои секреты, традиции, особенности, бережно хранимые и составляющие наше общее богатство.
Мы продолжаем прогулку вдоль стен монастыря, подходим к юго-восточной башне, и поворачиваем направо и двигаемся вдоль южной стены.
— Что это? — Ирина остановилась перед стеной с рельефными изображениями.
— Горельефы старого Храма Христа Спасителя, — пояснил я. — Их спасли перед разрушением храма в 1931 году. Скульптор А. В. Логановский создал эти композиции на библейские и исторические сюжеты.
Мы продолжали медленно идти вдоль стены, рассматривая детали и делая снимки.
— Жаль, что так мало сохранили, всего пять композиций из сорока восьми… И тем не менее, кто-то же смог спасти хотя бы часть!
— Да. Представь себе: июль 1931‑го, храм уже обнесли забором — готовятся к сносу. И в эти последние месяцы кто‑то успевает вывезти фрагменты сюда, в закрытый тогда Донской монастырь. Историки предполагают, что это мог быть архитектор Алексей Щусев — у него был авторитет, чтобы добиться такого.
— А почему именно в Донской?
— В 1930‑х здесь начал работать Музей архитектуры, и горельефы стали его экспонатами. А когда в 1991‑м монастырь вернули церкви, все экспонаты вывезли, но эти фрагменты остались — словно сами выбрали это место.
— А ты что-либо читал про эти горельефы? Что тебе о них известно?
— Откровенно говоря, о них я ничего не знаю, просто не успел детально почитать материалы. Но у нас есть отличный инструмент – смартфон с умной камерой, которая может нам помочь прямо сейчас разобраться с этим вопросом, — ответил я смеясь. — Мы гораздо в более выгодном положении, чем те, кто посещал монастырь до появления интернета и смартфона, снабженного приложением с искусственным интеллектом.
— Да, если использовать достижения науки и техники с умом, то можно получить много полезного, — ответила Иринка, рассмеявшись в ответ.
Мы начали осматривать горельефы, наводя умную камеру на объекты, и тут же получая интересующую нас информацию. Я снова рассмеялся, подумав о том, что те, кто, подобно мне, в подростковом возрасте смотрел детский фантастический фильм «Гостья из будущего», вряд ли представлял себе подобные возможности.
Итак, первый горельеф изображал воина Георгия .
— Смотри, — я указал на детали, — как складки плаща прорисованы! Георгий — символ победы добра над злом. Когда‑то этот горельеф украшал один из фасадов храма, напоминая о защите Отечества.
— А как показана вся его мощь! Будто он и сейчас готов ринуться в бой на защиту, восхищенно вторила мне Ирина. — Так, а это кто? Ну-ка, наведем нашу камеру-помощницу …
Второй фрагмент представлял ветхозаветную пророчицу Девору. Она стояла в длинной одежде, подняв руку в пророческом жесте. Лицо было строгим, взгляд устремлён вдаль.
— Девора, — прочел я с экрана смартфона. — В Библии она предводительствовала израильтянами в битве. На храме её изображение напоминало о духовной силе народа.
Третий горельеф поражал своей драматичностью.
— «Сергий Радонежский благословляет Дмитрия Донского на Куликовскую битву». Так, интересно… «Композиция пострадала при взрыве: часть фигур утрачена, на камне видны сколы и трещины».
— Действительно, вот здесь, — я указал рукой на край, — была фигура монаха. Видишь остатки нимба? Сергий благословляет князя, его рука лежит на плече Дмитрия. Эта сцена символизировала духовную поддержку в борьбе за Отечество.
Четвёртый фрагмент изображал Встреча Давида, победившего Голиафа, — библейский сюжет о возвращении юного пастуха с отрубленной головой великана, ознаменовавший триумф Израиля. Давид поразил врага камнем из пращи, после чего обезглавил его.
После поединка Давид возвращается, держа голову Голиафа. Жители городов, включая женщин с тимпанами, встречают его и царя Саула с ликованием.
Ирина рассматривала последний горельеф, потом повернулась ко мне:
— Получается, каждый из горельефов — не просто украшение, а продуманная цельная композиция. В каждом из них и в своей совокупности — это послание потомкам, история Отечества, историческая память.
— Именно так, — улыбнулся я. — Эти пять фрагментов — всё, что осталось от 48 горельефов, украшавших храм. Но они рассказывают больше, чем можно подумать. Они говорят о вере, о мужестве, о людях, которые рискнули их спасти.
Иришка еще раз оглядела все горельефы, выстроившиеся вдоль стены:
— Они как свидетели. Молчаливые, но в то же время говорящие.
— Ты очень точно подметила, — кивнул я. — И пока мы смотрим на них, читаем эти послания, наша историческая память жива. Эти камни — как письма из прошлого, которые мы с тобой сейчас читаем.
Ира взяла меня под руку:
— Ну что? Идём дальше? Расскажи мне ещё что‑нибудь!
— С удовольствием, — улыбнулся я. — Впереди у нас еще не одна удивительная история.
И вновь к Большому собору
— Кстати, насчет истории. Мы остановились где-то на рубеже 17-18 веков, на вершине строящихся стен и башен, — с улыбкой напомнила мне Ирина. — Что дальше-то было интересного в жизни монастыря?
— А дольше было вот что, — улыбнулся я. — В 1705 году по воле Петра Первого настоятелем назначили архимандрита Лаврентия (Габашвили) — главу Имеретинской церкви, который выполнял функции переводчика грузинского посольства. Это стало поворотным моментом в истории монастыря.
Мы вновь подошли к Большому собору — усыпальнице грузинских правителей.
— Тут, следуя хронологии развития монастыря, мы вынуждены вновь вернутся к Большому собору.
— Ты разве не все мне про него рассказал? — удивлённо спросила Иришка.
— В том то и дело. Я специально не стал забегать вперед во времени, чтобы хронологически по порядку тебе все рассказать, чтобы ты не запуталась, поскольку история обители очень насыщенная, — рассмеялся я. — Здесь покоятся люди, оставившие заметный след в истории России и Грузии.
—Во-первых, здесь покоятся останки самого царя Арчила Второго, умершего в 1713 году, — отца трёх царевичей: Александра, Мамуки и Давида, которые умерли раньше своего отца в молодом возрасте. Царь Арчил Второй выехал в Москву при Петре Алексеевиче, искал поддержки против персидской угрозы и активно участвовал в культурной жизни столицы. Царевичи Мамука (умер в 1693) и царевич Давид (умер в 1688) — братья Александра, первоначально захороненные в Новодевичьем монастыре, затем перезахороненные здесь. А за два года до кончины самого царя Арчила Второго, в 1711 году, здесь был похоронен его сын, царевич Александр Арчилович — сподвижник Петра, глава Пушкарского приказа, генерал артиллерии. Именно он помог реформировать русскую артиллерию по европейскому образцу. Его вклад в создание регулярной армии невозможно переоценить.
— Это все следствие активной политики России на Кавказе?
— Да, во время угроз со стороны Турции и Персии Россия не раз приходила на помощь православной Грузии. Здесь же захоронены сын грузинского царя Вахтанга VI Бакар Вахтангович, генерал-лейтенант, управляющий Артиллерийской конторы в Москве, и царевич Георгий Грузинский — младший сын Вахтанга VI, вместе с женой и детьми.
— А Сретенский храм был построен сразу как часть собора?
— Сретенская церковь была построена как усыпальница одновременно с основным объёмом Большого собора в 1712 году, как крипта для захоронения церковнослужителей. Вход в крипту осуществляется по внутристенной лестнице из алтаря собора. Здесь сохранились кованые решётки вокруг гробниц, фрагмент решётки с гербом Багратионов укреплён на стене храма. Но ты видишь, снова продолжается значительная реконструкция внутри собора, поэтому осмотр собора мы отложим на потом, у нас будет еще возможность приехать сюда вновь.
— Снова на «потом»? – смеясь, спросила Ирина.
— Что делать, так у нас все устроено, «потом» да «завтра», — согласился я, улыбаясь в ответ.
— Архимандрит Лаврентий не только управлял монастырём, но и стал связующим звеном между двумя культурами, — продолжил я свой рассказ. — Он обустраивал усыпальницу, собирал средства на украшение храма, переводил богослужебные книги с грузинского на русский и обратно. Его деятельность заложила основу для многолетнего сотрудничества между Россией и Грузией.
— Культурный обмен – это же, как правило, достаточно резкий скачок в развитии?
— Безусловно, происходит обогащение и взаимопроникновение целых пластов культур различных народов с разной историей и судьбой, но в то же время близких по каким-либо признакам, в данном случае, общим явилось православие. Но настоящей кульминацией развития монастыря, его возвышения стал 1745 год — тогда указом императрицы Елизаветы Петровны монастырь получил статус ставропигиального. Это означало что теперь он подчиняется напрямую патриарху, — пояснил я. — Монастырь стал одним из шести первоклассных монастырей Российской империи! Сюда даже планировалось перевести в 1747 году из Заиконоспасского монастыря Славяно-греко-латинскую академию, но по разным причинам это не произошло.
Мы прошли несколько метров и решили присесть, чтобы снова выпить чаю: весенний прозрачный воздух не только прозрачен, но и свеж, и неспешная прогулка напомнила о том, что до лета еще почти два месяца, и горячий напиток просто необходим организму.
— Мы прошли почти всю территорию, может, пришло время осмотреть некрополь?
Некрополь
Кстати, это старое кладбище? Я по пути видела несколько захоронений уже советского периода, хотя ты мне говорил, что это некрополь, на котором хоронили в основном представителей дворянского сословия и граждан столицы, внесших значимый вклад в науку или имеющих иные большие заслуги перед Отечеством.
— В 1771 году Москву охватила эпидемией чумы. По указу властей захоронения в черте города запрещены, а монастырское кладбище становится местом упокоения московского дворянства, — начал я. — Хотя Донской некрополь начал складываться ещё в XVII веке, когда монастырь стал местом упокоения знатных родов. Уже у Карамзина он упоминается как главное кладбище высшего дворянства и богатого купечества.
— Сколько здесь истории… — тихо произнесла Ира. — Каждый камень — чья‑то жизнь, судьба.
— Да, — согласно кивнул я.
Мы неспешно пошли по некрополю. Я указал на ближайший участок:
— Видишь эти белокаменные саркофаги? Это XVIII век — эпоха барокко и классицизма. А дальше — пирамиды, «жертвенники», часовни… Каждый стиль оставил здесь свой след.
— А кто здесь похоронен? — Ирина сделала шаг к ближайшему памятнику.
— Самые разные люди, — ответил я. — Вот — могила великого историка Василия Осиповича Ключевского.
— Ключевский здесь похоронен?
— Да, как видишь…
Мы подошли к скромной чугунной плите. На ней было выбито: «Кончил жизнь 1856 года 14 апреля».
— Пётр Яковлевич Чаадаев, — пояснил я. — Философ, чьи идеи потрясли русское общество. А вот здесь, неподалёку, — архитектор Осип Бове, создатель облика послепожарной Москвы, авто многочисленных архитектурных шедевров, украшающих улицы столицы и по сей день.
Иришка склонилась над следующей могилой:
— Сумароков … это…?
— Да, Александр Петрович Сумароков, — ответил я, упреждая окончание вопроса Ирины. — Один из основоположников русской драматургии. А чуть дальше — Михаил Матвеевич Херасков, поэт и писатель.
Я повёл её дальше.
— Вот могила ректора Московского университета Сергея Николаевича Трубецкого. А здесь — Владимир Григорьевич Перов. Его могилу перенесли сюда с Даниловского кладбища.
— И Салтыкова? — вдруг, вспомнив, спросила Ирина. — Салтычиха ведь тоже похоронена здесь?
— Да, Дарья Николаевна Салтыкова, известная как «Салтычиха». Она умерла в заточении в Ивановском монастыре, а похоронили её здесь. Её саркофаг — вон там, чуть в стороне.
— Какие разные памятники… — Ира остановилась перед скульптурой ангела, склонившегося над урной. — Кто их создавал?
— Великие мастера, — ответил я. — Здесь работали Мартос, Витали, Гордеев, Замараев. Вот, например, «Грация» Замараева на могиле Ивана Ивановича Козлова — настоящий шедевр.
Я указал на другой памятник:
— А это крылатый гений Мартоса на могиле Анны Петровны Кожуховой. Видишь, как тонко проработаны складки одежды, выражение лица?
— А что это за часовня? — Ирина кивнула на небольшое здание в глубине аллеи.
— Семейная усыпальница Левченко, — пояснил я. — Построена в 1915 году архитектором Клейном. Обрати внимание на декор — это уже модерн, совсем другой стиль.
Мы остановились у старого камня с полустёртой надписью.
— Читай, — предложил я.
Ирина вгляделась:
— «Покоится здесь юноша раб Божий Николай. От мира и забот его призвал Бог в рай».
— Да, — кивнул я. — Многие эпитафии — это целые истории. Есть и необычные. Например, на могиле княжны Шаховской: «Скончалась от операции доктора Снигирева».
— Жёстко, — вздрогнула Ирина.
— Но правдиво, — добавил я. — Эпитафии многое рассказывают о людях того времени.
— А расскажи про чумной бунт, ты по дороге сюда мне говорил, что здесь кто-то похоронен как жертва чумного бунта.
— Действительно, здесь, внутри стен монастыря, разыгралась драма, которая явилась кульминацией чумной эпидемии, накрывшей Москву в 18 веке.
Я на минуту замолчал, припоминая события того времени, чтобы передать все стройно и последовательно.
— В сентябре 1771 года накрыл Москву тяжёлым туманом, пропитанным запахом гари от костров, на которых жгли заражённые вещи. Чума, пришедшая с турецкого фронта, косила город тысячами. Улицы, ещё недавно шумные и оживлённые, опустели — лишь изредка встречались мрачные фигуры могильщиков да кучки людей, спешащих по неотложным делам.
— В эти страшные дни, — продолжал я свой рассказ, — прошел слух, что Боголюбская икона Божией Матери,находящаяся в храме Кира и Иоанна у Варварских ворот Китай‑города исцеляет болящих. Помнишь, я тебе как-то рассказывал про этот снесенный в 1934 году храм?
Иринка согласно кивнула, мы несколько дней назад были на Солянке, и я показывал ей место, где когда-то возвышался храм Кира и Иоанна, а ныне расположилась кулинарная лавка братьев Караваевых. Этот храм был подворьем Сербской православной церкви.
— Так вот, — рассказывал я далее, — верующие толпами стекались к ней, считая, что святыня может исцелить от «моровой язвы». Люди крестились, целовали оклад, оставляли дары — монеты, лоскутки, украшения. Слухи множились: «Марфа‑ткачиха приложилась — и жар спал», «Петруха с Мясницкой три дня как не кашляет».
Московский архиепископ Амвросий, человек учёный и благочестивый, понимал опасность. Он знал, что скопление народа у иконы только способствует распространению заразы.
Собрав ближайших помощников, он твёрдо произнёс:
— Нельзя так. Люди сами разносят болезнь. Приказываю перенести икону в церковь Кира и Иоанна, а короб для приношений опечатать. Пусть священники объяснят народу, что это делается ради их же спасения.
Но слухи распространялись быстрее ветра. Уже к вечеру по городу гудело: «Грабят Богородицу!», «Амвросий казну церковную к рукам прибирает!», «Он сам чуму наслал, колдун проклятый!». Звон набата слился с криками. У Варварских и Ильинских ворот собирались вооружённые толпы — кто с дубиной, кто с топором, кто просто с колом. К вечеру бунтовщики разграбили Чудов монастырь в Кремле.
Осознавая опасность, архиепископ Амвросий укрылся за стенами Донского монастыря. Высокие стены, вековые дубы, тишина молитв — здесь он надеялся найти убежище. В келье, перед иконой, он молился:
— Господи, вразуми заблудших, спаси их от безумия…
Но уже на следующий день, 16 сентября, толпа бунтовщиков подошла к монастырю. Гул голосов нарастал, превращаясь в звериный рёв: «Выдай нам колдуна!», «Пусть ответит за Богородицу!».
Амвросия нашли на хорах храма. Его выволокли наружу. Он пытался говорить:
— Люди, послушайте! Я хотел спасти вас от заразы…
— Молчи, вор, еретик! — заорал здоровяк в рваном кафтане.
Из монастырского кабака, шатаясь, вывалился Василий Андреев, дворовый человек Раевского. Глаза его были мутными от хмеля.
— Чего смотрите? — заорал он, потрясая колом. — Он же колдун! Видите, глаза какие хитрые? Морочит вас!
Первый удар пришёлся в лицо. Затем на архиепископа обрушился град ударов. Его били по голове, выкололи глаза, изрезали лицо, вырвали бороду, искололи грудь, переломали кости. Тело было полностью покрыто ранами.
17 сентября изувеченное тело Амвросия внесли в Малый собор Донского монастыря. Оно лежало на простом столе, покрытое ветхой ризой. Монахи омывали раны, тихо молились.
4 октября, по распоряжению прибывшего в город для наведения порядка графа Григория Орлова, архиепископа торжественно погребли в том же соборе. Надгробный памятник, скромный и строгий, остался здесь на века.
По определению Святейшего синода от 28 сентября 1771 года убийцы были преданы анафеме. Василий Андреев, московский купец Иван Дмитриев, дворовые люди Алексей Леонтьев и Фёдор Деянов были повешены. На месте убийства позднее возвели каменный крест.
Чумной бунт стал горьким уроком. Власти начали наводить порядок: очищали улицы, строили бани и больницы, начали прокладывать водопровод. Эпидемия 1770–1773 годов стала последней крупной вспышкой чумы в России.
А Донской монастырь стал свидетелем трагедии, сохраняя память о тех страшных днях. Его стены помнят и веру, и безумие толпы, и надежду, которая всегда рождается из пепла.
Пройдя через некрополь, мы прошли к часовням, и по пути Саша спросила:
— Мне интересно, какова судьба постигла Донской монастырь во времена нашествия Наполеона? Обитель сильно пострадала тогда?
— В 1812 году французские солдаты врываются в монастырь, они грабят ризницу, оскверняют алтари, но, к удивлению монахов, строения не горят. Монахи решили, что это чудо и приписали это тому, что сама Богородица хранит обитель. После ухода неприятеля начинается восстановление. Монахи собирают уцелевшие святыни, чинят разбитые окна, белят стены. Жизнь возвращается в привычное русло.
— А что же было дальше?
— А дальше потекла мирная размеренная жизнь. В 1834 году в монастыре открывается духовное училище, в котором готовили воспитанников для поступления в семинарию. Детей из бедных семей здесь обучали бесплатно.
Александра улыбнулась:
— Монастырь - словно ребёнок, который прошёл через болезни и лишения, но вырос в сильного и мудрого человека...
Мы прошли еще вдоль некрополя.
— В 1920‑е годы сюда перенесли останки с других кладбищ, — продолжил я. — В 1937–1941 годы в монастырском некрополе появляются безымянные могилы. В 2000 году перезахоронили прах Ивана Шмелёва, в 2005‑м — генерала Деникина и философа Ильина. Как видишь, некрополь – как отражение прошедших эпох, в некотором роде зеркало истории государства Российского.
Пройдя через некрополь, мы прошли к часовням, и по пути Ирина спросила:
— Мне интересно, какова судьба постигла Донской монастырь во времена нашествия Наполеона? Обитель сильно пострадала тогда?
— В 1812 году французские солдаты врываются в монастырь, они разграбили ризницу, осквернили алтари, но, к удивлению монахов, строения не сгорели. Монахи решили, что это чудо и приписали это тому, что сама Богородица хранит обитель. После ухода неприятеля начинается восстановление. Монахи собирают уцелевшие святыни, чинят разбитые окна, белят стены. Жизнь возвращается в привычное русло.
— А что же было дальше?
— А дальше потекла мирная размеренная жизнь. В 1834 году в монастыре открывается духовное училище, в котором готовили воспитанников для поступления в семинарию. Детей из бедных семей здесь обучали бесплатно.
Ира улыбнулась:
— Монастырь - словно ребёнок, который прошёл через болезни и лишения, но вырос в сильного и мудрого человека.
Продолжение следует...