Деревня Заречье просыпалась по-над рекой. Ольга вышла на крыльцо с маленьким Тимофеем на руках — тот мяукал, как котёнок, уткнувшись в материнскую грудь. Молоко кончалось, а денег на смесь не было с прошлой недели. Андрей, муж, сидел на лавке, пересчитывал мелочь на столе.
— Тысяча, две, три… — губы шевелились.
— Оля, я завтра уезжаю. Серёга зовёт, в Москве бригаду набирает. Кровельщики нужны.
Ольга прижала сына крепче. Глаза защипало, но она сдержалась — нельзя, когда муж и так на пределе.
— Надолго?
— Месяца на три. К зиме вернусь. Дом достроим, корову купим, — Андрей погладил её по плечу. Рука пахла машинным маслом и сеном.
Вокзал в райцентре — бетонный, грязный. Ольга стояла с Тимошкой на руках, кутала его в клетчатое одеяло, поеденное молью по краям. Андрей прижался губами к влажной макушке сына, потом к Ольгиной щеке.
— Звонить буду каждый день. Всё будет хорошо.
Поезд увёз его в серую октябрьскую муть.
Первую неделю Андрей звонил каждый вечер — отсыревший, уставший, но весёлый. Рассказывал, что бригада хорошая, хозяева — семья Кольцовых — обеспеченные, строят загородный дом в три этажа. Живёт бригада в летней кухне, кормят нормально, авансом половину отстегнули.
— Оль, ты только держись. Переведу через три дня.
Она ждала этих звонков, как манны небесной. Сажала Тимошку на колени, он лопотал что-то в телефонную трубку, а Андрей смеялся в ответ:
— Сынок, ты мой добытчик!
Потом звонки стали короче. Через день — через два.
«Оль, устал как собака. Завтра позвоню».
А однажды он не перезвонил.
И три дня тишина.
Ольга не спала, грызла ногти, высматривала на потрескавшемся экране старого «самсунга» пропущенный вызов. Позвонила сама.
— Андрей, ты где? Что случилось?
— Да всё нормально, — голос чужой, глухой.
— Просто работы много. Хозяйка строгая, не даёт отвлекаться.
— Хозяйка?
— Ну, хозяйка дома. Валентина Сергеевна. Она почти каждый день на объекте. Переживает.
Ольга не поняла, почему внутри похолодело. Может, потому что слово «хозяйка» Андрей сказал слишком мягко.
Декабрь выдался снежный. В избе трещали дрова, Тимошка учился сидеть, а Ольга — жить на гречке и картошке, которую свекровь изредка приносила.
Андрей перестал звонить совсем. Пару раз отписывался в мессенджере: «Всё норм. Скоро будем дома».
И всё.
Под Новый год Ольга сорвалась. Оставила Тимошку с матерью Андрея — та, кряхтя, согласилась на пять дней.
Купила билет на плацкарт, в кармане — три тысячи рублей и фотография мужа, где он стоит у трактора с граблями, загорелый и весёлый.
Москва встретила её ледяным ветром в переходе на Комсомольской.
Ольга, в старом пуховике, с перевязанным пакетом, доехала до Кольцовых по навигатору.
Посёлок под Звенигородом — заборы в три метра, калитки с кодовыми замками.
У ворот её встретил Серёга, бригадир, тот самый, что звал мужа.
— Оль, ты зачем приехала? — лицо его вытянулось.
— Он же… ну, в общем, он больше не работает здесь.
— Как не работает? А где?
Серёга отвёл глаза.
— Уехал он. Ещё в ноябре. Сказал, что предложили постоянную работу у одной… клиентки. Я его предупреждал. Но она — дело такое. Баба видная, денег куры не клюют, муж старый, почти лежачий. Присмотрелась она к Андрюхе.
Ольга привалилась к кирпичному столбу. Снег падал на плечи, не таял — холодно было даже на ощупь. Внутри всё опускалось, как тяжёлый мешок с песком.
— Валентина Сергеевна, что ли? — спросила тихо.
— Да… Она. Мы тогда дом доделывали, она Андрея возить стала по утрам на своей «Тойоте». Мол, по дороге одной скучно. Потом пропадать начали.
Потом он сказал — ухожу, Валя зовёт к себе, на работу личным водителем и… ещё кем.
Ольга перевела дух. И потом другим голосом, очень спокойным, спросила:
— Адрес скажешь?
Она пришла в дом к Валентине Сергеевне сама, в мокрых сапогах, без звонка.
Открыл здоровенный мужчина в форме ЧОП. Потом из глубины коридора, пахнущего деревом и кофе, вышла женщина: сорок пять, холёная, с короткой стрижкой и рубиновым кулоном на шее.
— Вы к кому? — голос ровный, светский.
— К мужу. К Андрею. Он здесь живёт.
Валентина Сергеевна окинула Ольгу взглядом с ног до головы.
И улыбнулась такой сочувственной улыбкой, от которой сворачиваются листья.
— Дорогая, пойдёмте на кухню. Поговорим.
На кухне — мраморная столешница, на плите дымится кофеварка.
Ольга села на край барного стула, как воробей на проводе.
— Андрея сейчас нет, — Валентина поправила браслет.
— Он по делам уехал. Но вы поймите… у вас с ним разные траектории. Он сам сделал выбор. Я ему ничего не обещала, кроме нормальной зарплаты и комнаты. Это его решение.
— А сын? — Ольга смотрела на свою чашку, чтобы не встать и не перевернуть этот мраморный стол к чертям.
Валентина Сергеевна помолчала. Потом сказала тихо:
— Про сына он не говорил.
В этот момент раздался звук открываемой двери. Из прихожей донеслось:
«Валюш, я тут это… таблетки забыл, ты не видела?»
Голос Андрея.
Ольга вышла в коридор. Он стоял в дорогой куртке, с пакетом из аптеки. Увидел её — и замер. Лицо сначала побелело, потом стало просто никаким — пустым, как та тарелка, из которой они когда-то ели вдвоём щи в Заречье.
— Оля, — выдохнул.
— Тимошка учится сидеть, — сказала Ольга.
— У него молочные зубы режутся. Он по ночам плачет, а я ему пою ту твою песню про орбиту. Помнишь?
Андрей открыл рот, но ничего не сказал.
Рука с пакетом опустилась.
Валентина Сергеевна стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди.
Взгляд — внимательный, как у покупателя на рынке.
— Поехали домой, — сказала Ольга не Андрею, а сама себе. Развернулась и пошла к выходу, ступая прямо в сапогах по паркету. Никто её не остановил.
На вокзале она сидела на чемодане, который даже не пришлось распаковывать, и смотрела на перрон.
Мысли путались: то Тимошка без неё голодный, то Андрей в той куртке, то слова чужие: «Про сына он не говорил».
Позвонила свекровь. Трубка захлёбывалась тревогой.
— Оля, ты где? Тимка температурит! Я «панадол» ему дала, а он не сбивается, сорок уже… Я скорую вызвала!
Она не помнила, как села в поезд. Домой — через всю ночь, в плацкарте, с воем колёс и соседом, храпящим на верхней полке.
Не плакала. Просто смотрела в тёмное окно на редкие огни.
Под утро пришло сообщение от Андрея:
«Оль, прости. Я не могу так жить. Ты этого не поймёшь».
Она набрала ответ, но стёрла. Набрала другой:
«У сына температура. Сорок». Отправила.
Прочитано. Тишина.
Дома Тимошка лежал с мокрыми волосами, маленький, горячий, в больничной палате райцентра.
Ольга прижалась губами к его лбу — он шевельнулся, открыл глаза и вдруг улыбнулся ей, беззубой десной.
И тогда она ,наконец ,заплакала. Тихо, чтобы медсестра не услышала.
А Андрей перезвонил через сутки. Сказал, что у него разрядился телефон.
Что он волновался.
Что Валентина Сергеевна помогла ему с работой ,и он не может всё бросить.
Ольга слушала, смотрела на сына, который спал теперь ровно, и вдруг поняла одну простую вещь.
Её муж остался в Москве. А она осталась здесь. И это не про расстояние.
— Не приезжай, Андрей, — сказала она и положила трубку.
За окном шестого февраля начиналась вьюга.
Деревня затихла.
А где-то над Заречьем, если приглядеться, падал одинокий, белый, невесомый свет — то ли фара дальнего поезда, то ли просто ангел не долетел до Москвы, завернул обратно и сел на крышу старой избы, где спал маленький Тимошка, сжимая во сне одеяло, которое пахло домом.