Когда заходит речь о советских руководителях внешней политики, большинство сразу вспоминает Андрея Громыко — знаменитого «мистера Нет», который возглавлял МИД СССР почти три десятилетия. Вторым обычно называют Вячеслава Молотова: его фамилия закрепилась не только за известным «коктейлем», но и за пактом Молотова–Риббентропа — соглашением СССР и Германии о разделе сфер влияния.
А вот дальше начинаются провалы. Георгий Чичерин, первый советский нарком иностранных дел, сегодня известен куда хуже, хотя в 1986 году о нем даже сняли художественный фильм, где Леонид Филатов точно передал сложность его характера.
Про Меер-Геноха Валлаха вспоминают и вовсе единицы, да и под этим именем его почти никто не знает. Между тем речь идет о втором советском наркоме иностранных дел — Максиме Литвинове, убежденном противнике нацизма и дипломате, который умел говорить с европейскими столицами на одном языке.
В 1930-е годы он казался живым воплощением «советского западничества». В его руках была концепция коллективной безопасности — отчаянная попытка сшить Европу в единый антифашистский фронт до того, как она окончательно вспыхнет. Но к весне 1939 года эта линия начала стремительно терять поддержку, а дипломатический курс Москвы резко изменился.
Его сместили со своего поста совершенно неожиданно для советского народа и мировой общественности. Еще 1 мая 1939 года Литвинов стоял на трибуне Мавзолея правее Сталина, что свидетельствовало о его крепком положении. А уже 3 мая на последней странице советских газет в разделе «Хроника» было опубликовано краткое сообщение, не сопровождавшееся никакими комментариями: «Президиум Верховного Совета СССР освободил тов. Литвинова М. М. согласно его просьбе от обязанностей народного комиссара иностранных дел СССР».
Для советских читателей смещение Литвинова было обычной кадровой перестановкой. Но в Берлине этот жест прочитали мгновенно. У Сталина давно вызывала недоверие система коллективной безопасности, которую строил в Европе Литвинов, видевший не иллюзорную, а вполне реальную угрозу в фашизме. А тут еще и Франция с Британией заключили мюнхенскую сделку с Гитлером, позволив ему разделить, а фактически поглотить Чехословакию.
Получалась, что вся коллективная безопасность, к которой стремился Литвинов, неожиданно стала поворачиваться против СССР. Сам нарком не видел в мюнхенской сделке опасных сигналов, но Сталин рассудил иначе и решил тоже пойти на сближение с Германией. Но об этом не могло быть и речи, пока во главе НКИД стоял еврей Литвинов. Выход оказался простой — отставка.
На его место пришел Вячеслав Молотов — человек-функция, «каменная задница» сталинской бюрократии, лишенный сантиментов и либерального флера своего предшественника. Он, будучи главой правительства, ненавидел Литвинова и не стесняясь сыпал обвинениями: «товарищ Литвинов не обеспечил проведения партийной линии в наркомате, не был вполне большевистским, держался за ряд чуждых и враждебных партии и Советскому государству людей».
Этих людей начали арестовывать практически сразу после смещения Литвинова — в общей сложности из НКИД «вычистили» более 200 дипломатов. На первый взгляд число может показаться не таким уж и большим. Но если учесть, что в составе Наркоминдел на 1939 год насчитывалось чуть менее 500 кадровых дипломатов, становится понятно: удар по ведомству был более чем ощутимым.
Бывшего наркома Сталин не тронул, просто отправив на пенсию. Но с началом войны 65-летний Литвинов вновь оказался у дел. Его назначили послом в США, и полтора года экс-нарком ездил по Америке, неустанно доказывая, что Советскому Союзу необходимо помогать, что нужно открыть второй фронт. В августе 1943-го его сместили с должности посла, заменив молодым Андреем Громыко. Скончался Максим Максимович Литвинов после третьего инфаркта в последний день 1951 года. Хоронили его на Новодевичьем кладбище — с венками от правительства, но без речей и почестей.