Алевтина вернулась с педсовета около половины восьмого. Это было в начале октября. Из кухни доносился голос Павла, тихий, почти шёпот, он говорил по телефону.
Она сняла пальто, повесила на крючок в прихожей. Пол в тёмной прихожей был холодный, она почувствовала это через носки. Собралась пройти в комнату.
Но тут отдельные слова сложились.
— ...Нина сама не тянет. Там же двое. Я не могу отказать. Аля не знает, я ей не говорю, она неправильно поймёт... деньги ведь всё равно...
Алевтина замерла у вешалки. Через кухонную дверь слышался скрип стула, Павел встал, прошёл к окну. Продолжил тише.
Она не стала ждать конца разговора. Прошла в спальню, закрыла дверь. Легла на кровать. Не раздевшись.
«Она не тянет»
Три дня Алевтина вела уроки, проверяла тетради, отвечала на «как дела» и «спасибо за ужин». Три дня, всё как обычно, если смотреть снаружи.
Нина. Двое детей. Деньги. Ей не говорит.
В пятницу ночью, пока Павел был на смене, она открыла его планшет. Он никогда его не запирал, это было привычкой двадцати семи лет: чужих тайн нет, замки ни к чему. Сберонлайн открылся сразу.
Переводы на один и тот же номер, ровно раз в месяц, одна и та же дата, два года подряд. Не однажды.
Она позвонила Тамаре, подруге, работавшей в МФЦ на Советской улице в Балашихе. Та умела находить информацию быстро.
— Нина Сергеева, тридцать девять лет, Балашиха, Никольская, — написала Тамара через день. — Аль, это всё?
Алевтина ответила: «Да, спасибо». Убрала телефон. Вымыла посуду. Легла спать.
Уходить надо первой
В понедельник она зашла к Геннадию Леонидовичу, учителю труда, кабинет на первом этаже, рядом с гардеробом. Геннадий был не женат, понимал правильно и умел держать рот на замке.
— Гена, мне нужна помощь.
— Говори.
— Ты можешь прийти в воскресенье вечером за мной. С видом, как будто мы... — она замолчала, подбирая слово.
— Понял, — сказал он быстро. — Всё.
— Я просто... я не хочу быть той, которую оставили. Ты понимаешь?
Геннадий посмотрел на неё поверх очков. Кивнул. Не стал ничего уточнять.
В воскресенье он позвонил в дверь в половине восьмого. Алевтина вышла из спальни с двумя сумками. Павел стоял в прихожей в домашней майке и старых тренировочных, он смотрел то на неё, то на сумки.
— Аля...
— Я ухожу, — сказала она. — К Геннадию Леонидовичу. Из школы.
Несколько секунд он стоял молча. Потом, тихо, почти без голоса:
— Это правда?
Она взялась за ручку входной двери.
Уже за дверью, пока они с Геннадием спускались по лестнице, она услышала: сначала тишину, потом, металлический стук. Связка ключей упала на пол в прихожей.
Больше ничего.
Алевтина устроилась у Тамары, на диване в гостиной. Тамара положила рядом запасное одеяло, поставила на кухне кружку на «её» место и больше ничего не спрашивала. Это была их дружба: двадцать лет, без вопросов, когда не надо.
Однажды вечером Алевтина шла из аптеки через Никольский проезд, так получилось быстрее. Прошла мимо своего дома. Окна в кухне были тёмными, в спальне горел свет. На подоконнике стоял цветок, фикус, который она посадила лет пять назад.
Жив.
Алевтина прибавила шаг и не оборачивалась.
Фёдор не умел молчать
В первую неделю ноября она стояла у кассы в «Пятёрочке» на Горьковском шоссе, взяла молоко и хлеб, всего ничего. Очередь за спиной. Кто-то хлопнул её по плечу.
— Аль! Привет. Ты чего, похудела?
Фёдор, коллега Павла с завода, лет пятидесяти, в спецовке с лого «Прибора». Он смотрел на неё с добродушным удивлением, в очереди люди переминались.
— Привет, Федь.
— А Паша один ходит теперь. Мрачный. — Фёдор полез за бумажником, говорил в сторону, вполголоса. — Ты знаешь, хорошо, что Нинка ему написала. Серёгина вдова, ну. Серёга же у нас на смене погиб, два года назад, помнишь? Паша сам сказал: возьму шефство. Тихо, говорит, без объявлений. Жене не скажу, говорит, она не так поймёт, скажет — деньги уходят куда попало. А Нинка ему написала: дети говорят «дядя Паша» теперь. Мужик, — он покачал головой с уважением.
Алевтина смотрела на кассиршу, та набирала штрих-коды.
— Сто сорок два, — сказала кассирша.
Алевтина открыла кошелёк. Не сразу нашла нужную купюру. Фёдор за спиной уже расплачивался, он ни о чём не догадывался, просто болтал.
— Передавай привет. Ладно, пока.
Хлопнула дверь.
Алевтина взяла пакет. Вышла на улицу. Остановилась у крыльца, ноябрьский воздух ударил сыростью, мокрыми листьями на асфальте. Она простояла так с минуту, не меньше.
— Женщина, вы дверь держите, — сказал кто-то за спиной.
Она отошла в сторону.
Помада на краю
В тот же вечер она нажала кнопку домофона. Он ответил сразу, с первого гудка, хотя было уже почти девять. Будто сидел у двери. Или будто ждал.
Дверь подъезда открылась.
В квартире пахло чаем, старым, настоявшимся, как бывает, когда заварку не меняют несколько дней. Павел стоял у кухонного стола. На столе, одна чашка. Та самая, с её помадой на краю: бледно-розовый след с левой стороны, откуда она всегда пила. Она поняла потом, что чашка стоит там с того вечера, когда она последний раз пила чай на этой кухне. С октября.
Он не вымыл.
Она поставила сумку у порога. Встала.
— Я должен был рассказать, — сказал Павел. Он смотрел на стол, не на неё.
— Да.
— Думал... неправильно поймёшь.
— Ты угадал, — сказала она. Это вышло без злости, просто как факт.
Павел поднял взгляд. За окном шумел мокрый ноябрь, капли гремели по карнизу. Где-то внизу хлопнул подъезд.
— Мне надо было сказать, — повторил он. — Просто сказать.
Алевтина посмотрела на чашку. Потом на него.
— Налей мне чаю.
Двадцать семь лет, и одна недосказанная фраза. Так бывает, и поэтому об этом не говорят. Если в вашей семье тоже умеют молчать о том, о чём надо бы сказать, подпишитесь: здесь такие истории, про чужие тайны, которые рушат то, что казалось нерушимым.