— Спорим, ты сейчас покраснеешь?
Я поднял голову от тарелки и уставился на женщину за соседним столиком. Кафе было почти пустое — придорожная стекляшка на трассе, где пахнет подгорелым маслом и хлоркой. Я заехал сюда переждать грозу, заказал борщ и чебурек и никого не трогал.
Женщина сидела вполоборота. Лет тридцать пять — тридцать шесть. Тёмные волосы до плеч, очки в тонкой оправе, на губах — едва заметная ухмылка. Перед ней стояла чашка кофе и надкусанный круассан. Она смотрела прямо на меня.
— Вы мне? — спросил я.
— А тут больше никого, — она обвела рукой пустой зал. — Так что? Покраснеешь?
— С чего бы мне краснеть?
— С того, что мужчина, который обедает один, в дождь, с таким лицом, будто ему задолжали зарплату за три месяца, обычно краснеет, когда с ним заговаривает незнакомая женщина. Проверено.
Я отложил ложку. Есть расхотелось.
— И часто вы так проверяете?
— По настроению. У вас настроение подходящее. Мрачное. Мне нравится.
Я разглядывал её. Никакого кокетства в голосе. Скорее азарт. Так смотрят на шахматную доску перед сложной партией. И я вдруг поймал себя на том, что действительно краснею.
— Ага! — она хлопнула ладонью по столу. — Есть! Спорим, выиграла.
— Мы вроде не спорили.
— Теперь спорим, — она взяла свою чашку и без приглашения пересела за мой столик. — Меня Майя зовут.
— Алексей, — ответил я машинально.
— Алексей — это хорошо. Алексей, который краснеет. Мне нравится. Давайте спорить дальше.
— На что?
— На вас. Я угадываю, кто вы и зачем здесь сидите. Если угадаю — вы платите за мой обед и едете со мной куда скажу.
Я усмехнулся. Такой наглости я не встречал давно.
— А если не угадаете?
— Тогда я плачу за ваш обед и еду куда скажете вы. В пределах области, — она подмигнула и сняла очки.
Глаза у неё были зелёные, с искоркой. И вот тут я насторожился по-настоящему. Обычно такие глаза бывают у женщин, после которых жизнь летит кувырком.
---
— Ладно, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Угадывайте. Кто я?
Майя отпила кофе, поставила чашку и начала загибать пальцы.
— Вам сорок лет. Плюс-минус. Вы разведены, года полтора. Едете не по работе, а от тоски — катаетесь без цели, чтобы не сидеть в пустой квартире. В бардачке у вас лежит пачка сигарет, хотя вы бросили. И вы только что соврали про борщ — он вам не нравится, вы едите его из вежливости перед собой.
Я молчал.
— Ну? — она подняла бровь.
— Откуда вы...
— Сорок лет — по рукам. Кольца нет, а след от него ещё виден. Когда мужчина разведён меньше двух лет, он машинально крутит пальцем то место, где кольцо было. Вы крутили, когда заказывали. Тоска — по лицу. Одинокие мужики в дождь едут куда глаза глядят, это классика. Сигареты — я видела пачку, когда вы доставали права, чтобы заказать кофе. А борщ вы просто давите ложкой уже десять минут и ни разу не зачерпнули.
Я выдохнул.
— Вы работаете в полиции? Или частный сыщик?
— Я парикмахер. Но по выходным смотрю сериалы про маньяков.
Я рассмеялся. Впервые за долгое время — не из вежливости, а от души. Майя улыбнулась в ответ. Улыбка у неё была тёплая, несмотря на весь этот наглый спор.
— Всё, — сказал я. — Вы выиграли. Плачу за обед и еду куда скажете.
— Отлично! — она хлопнула в ладоши. — Тогда сначала доешьте этот несчастный борщ. Я не могу смотреть, как мужик давит еду. Это неэстетично.
---
Я доел. Мы вышли из кафе. Дождь кончился, но небо ещё висело серое, мокрое. На парковке стояли моя старенькая «Камри» и её красный «Мини Купер», забрызганный грязью по крышу.
— Правила такие, — сказала Майя, протягивая мне ключи от своей машины. — Вы ведёте, я показываю дорогу. Моя тачка, моя музыка, мой маршрут. Согласны?
— А если я вас куда-нибудь не туда завезу?
— Я крепкая, — она улыбнулась. — К тому же у меня в бардачке газовый баллончик. Так что не советую.
Я сел за руль её «Мини». В салоне пахло вишнёвым ароматизатором и чем-то ещё — каким-то едва уловимым женским парфюмом. На зеркале болтался брелок с крохотной гитарой. На заднем сиденье валялись журналы, скетчбук и коробка с красками.
— Куда едем? — спросил я.
— Сначала прямо. Потом налево на просеку. Я покажу тебе место, где кончается мир.
— В смысле?
— В прямом.
---
Мы ехали минут сорок. Сначала трасса, потом грунтовка, потом едва заметная колея в лесу. Майя командовала уверенно, явно зная каждый поворот. Наконец машина выкатилась на холм над рекой.
Я заглушил мотор и замер.
Внизу, насколько хватало глаз, тянулась вода. Серая от неба, спокойная, широкая. На другом берегу темнел лес. Над водой низко летали чайки. Воздух был такой, что хотелось пить его, а не дышать.
— Ну? — спросила Майя. — Стоило спорить?
— Стоило, — согласился я. — Красиво.
— Я сюда езжу, когда мир становится слишком громким, — сказала она тихо. — Раз в месяц примерно. Беру краски, сижу и рисую. Паршиво рисую, кстати. Но это не важно.
— Почему привезли меня?
Она помолчала. Смотрела на реку, покусывая губу.
— Потому что вы похожи на человека, которому тоже нужна тишина. Я это сразу поняла. В кафе было пусто, вы могли сесть где угодно, но выбрали столик в углу, спиной к двери. Вы не хотели, чтобы вас видели. Вы хотели спрятаться. А прятаться от мира лучше всего вдвоём.
У меня в горле что-то перехватило. Она сказала это просто, без пафоса, но так точно, что стало больно. И одновременно легко.
---
Мы просидели на холме до вечера. Разговаривали. Майя рассказала, что три года назад у неё умер муж — альпинист, разбился в горах. Осталась одна с сыном. Сыну сейчас десять, он у бабушки на каникулах. Она сказала, что после его смерти перестала бояться. Сначала плакала полгода, а потом поняла: если всё равно когда-то умрёшь, то какой смысл стесняться? С тех пор говорит незнакомым мужикам «спорим, ты покраснеешь» и ездит к реке рисовать.
Я рассказал про развод. Про бывшую жену, которая говорила, что я «не живу, а существую». Про то, что, кажется, она была права.
— Глупости, — отрезала Майя. — Ты живёшь. Ты просто забыл, как это делается. Но ты сел в машину с незнакомой наглой тёткой и поехал чёрт знает куда. Это уже поступок.
— Это не поступок, — я покачал головой. — Это я просто не знал, как отказаться.
— Вот именно! — она рассмеялась. — Ты не отказался! Половина мужиков в сорок лет уже такие правильные, что у них пульс по расписанию. А ты взял и согласился. Радуйся.
Я смотрел на неё и понимал, что она заразительная. Её смех, её наглость, её умение говорить всё как есть. В машине, когда возвращались обратно, я вдруг понял, что мне не хочется расставаться.
— Майя, — сказал я, когда мы подъехали к кафе. — А можно я тебе позвоню? Не для того, чтобы спорить. Просто.
Она вытащила из бардачка старый чек и ручку. Нацарапала номер на обороте.
— Держи. Если не позвонишь — найду тебя и ославлю на всё шоссе.
— В чём ославишь?
— Скажу, что ты борщ давил ложкой. Полчаса. С самым скорбным лицом в области.
Я взял бумажку. Майя пересела на водительское сиденье, подмигнула и газанула так, что грязь полетела во все стороны.
Я позвонил на следующий день. Потом ещё раз. Через неделю мы снова поехали к реке, но уже с сыном — он оказался рыжим, конопатым и страшно серьёзным. Я учил его запускать воздушного змея. Майя стояла рядом и кричала: «Выше, мужики, выше!»
Сейчас мы вместе полтора года. В субботу собираемся к тому самому придорожному кафе. Там, говорят, сменился повар и борщ стал вкуснее. Но Майя всё равно подкалывает меня каждый раз: «Спорим, опять давить будешь?»
Я не держу обиду. Наоборот. Если бы не тот спор, я бы так и сидел в углу, спиной к двери. А теперь — нет. Теперь я на свету.
Конец.