Ручка была дешёвая, синие чернила, колпачок из белого пластика. Нина подписала первую страницу. В банке пахло кофейным автоматом, бумагой и хлоркой от вымытого пола.
«Вы замужем?» Менеджер спросил, не отрываясь от монитора.
«Да.»
«Супруг будет созаёмщиком?»
«Нет. Только я.»
Он поднял глаза. Посмотрел на кольцо, которое Нина проворачивала на безымянном пальце, и ничего не сказал. Вернулся к бумагам, придвинул следующий лист.
«Тут подпись. И здесь, где галочка.»
Десять пятнадцать утра, вторник, за окном дождь. Пластиковый стул холодил через юбку. Нина подписала и отложила ручку.
– Поздравляю. Квартира ваша. Ну, будет ваша лет через двадцать.
Менеджер засмеялся. Нина тоже улыбнулась, но улыбка застряла где-то между губами и глазами, не добралась до конца.
Телефон в сумке молчал. И это было правильно.
Три недели назад она стояла в прихожей босиком и держала его телефон.
Геннадий ушёл за хлебом. Мобильник остался на тумбочке экраном вверх. Нина хотела просто убрать, чтобы кот не скинул. Но переписка была открыта, и глаза зацепились раньше, чем голова успела сказать «не надо».
Смайлики, «скучаю», фотография женщины в красном платье с вырезом. Улыбка для одного человека. Нина читала минуту, может полторы, а потом аккуратно положила телефон экраном вниз и пошла на кухню.
Дверь щёлкнула через пять минут. Геннадий вошёл с пакетом.
«Хлеб белый взял. Нормально?»
«Нормально.»
«Ты чего босиком?»
«Кота искала.»
Он кивнул и прошёл мимо. Нина выдохнула так тихо, что сама едва услышала.
Руки не тряслись. Вот что поразило больше всего. Она ждала, что внутри лопнет что-то горячее, как в фильмах, где жена бьёт посуду и кричит в прихожей. Но вместо крика в голове щёлкнуло одно слово: «квартира».
Не «любовница». Не «двенадцать лет вместе». А «квартира», потому что семь лет назад свекровь сказала за праздничным столом при родне: «Это наш дом, Ниночка. Мы вас пустили пожить.»
Тётя Люба тогда засмеялась: «Валь, ну ты скажешь!» А Валентина Петровна не засмеялась. И Геннадий молча ковырял оливье, будто не слышал. Пахло холодцом и мандаринами, и Нина промолчала тоже, чтобы не портить вечер.
И промолчала потом. Четыре года молчала, пока эти слова не стали просто правдой.
Справку о доходах она взяла на следующее утро. Через бухгалтерию, тихо, без объяснений. Потом выписку из пенсионного, копию трудовой. Всё легло в канцелярскую папку, перетянутую аптечной резинкой.
Прятала за полотенцами на своей полке в шкафу.
Геннадий ничего не замечал. Последние полгода он жил в телефоне: листал, писал, улыбался экрану чаще, чем ей. Нина видела эту улыбку краем глаза, когда мыла посуду или гладила его рубашки. Рубашки она продолжала гладить по привычке, от которой руки не знали, как отвыкнуть.
Света позвонила в среду вечером. Голос частил, браслеты звенели в трубке.
«Нин, мне Ольга из банка сказала. Ты правда ипотеку берёшь?»
«Да.»
«Одна? Без него?»
«Без.»
Пауза. Браслеты замолчали. Света заговорила тише.
– Ты мстишь ему? Скажи честно. Из-за той бабы?
Нина стояла на остановке. Ветер бил в лицо мелким дождём, в левой руке пакет из «Пятёрочки» с молоком и батоном.
«Нет, Свет. Не мщу.»
«А что тогда? Объясни.»
«Ты знаешь, чья квартира, в которой мы живём?»
«Ваша. Чья ещё.»
«Свекрови.»
Тишина. Даже браслеты не звякнули.
«Как свекрови? Вы же там двенадцать лет...»
«Двенадцать. Обои клеила я. Кран чинила я. А стены не мои, Свет.»
Автобус подъехал, двери открылись. Нина шагнула на подножку.
«Потом договорим.»
«Нин, подожди...»
«Потом.»
Нажала отбой и убрала телефон в карман. Пакет оттягивал руку, дождь не кончался.
Дома пахло подогретой пиццей и кислым из мусорного ведра, которое Геннадий обещал вынести с утра. Он сидел на диване в клетчатых тапках. Телефон светился ему в лицо голубым.
Нина прошла мимо, поставила чайник на плиту и достала кружку.
«Как день?» Он не поднял глаз.
«Нормально. Мусор вынеси.»
«Утром.»
«Ты утром говорил то же самое.»
Геннадий поднял взгляд на секунду. «Вынесу, сказал же.» И снова уткнулся в экран.
Чайник загудел. Нина смотрела на пламя конфорки и считала: двенадцать лет в этой квартире. Обои в детской, кран в ванной, фиалка на подоконнике. Фиалка цвела лиловым, а стены были не её.
Ночью Нина лежала и слушала, как Геннадий дышит: ровно, спокойно, как человек, у которого всё хорошо. Фонарь с улицы рисовал полосу на потолке. По самой трещинке, которую заметили при заселении и ни разу не заделали за все эти годы.
Выписку ЕГРН она получила в МФЦ ещё на прошлой неделе. Чёрным по белому: собственник помещения, где Нина стирала, готовила, клеила обои и однажды рыдала на кухне в три ночи из-за маминой больницы: Кудрина Валентина Петровна, 1949 года рождения.
Свекровь. Не Геннадий, не «совместно нажитое», не «поровну после развода». Валентина Петровна, которая семь лет назад произнесла «наш дом» и не пошутила.
Ипотеку Нина оформляла не из-за переписки. Переписка стала будильником. А проснувшись, она увидела то, на что не смотрела годами: дома у неё нет.
Двенадцать лет в чужих стенах. Чайник её, занавески её, фиалка на подоконнике тоже. А квадратные метры нет.
Если Геннадий уйдёт к женщине в красном платье, квартира останется свекрови. Если свекровь скажет «хватит», Нина окажется на остановке с пакетом из «Пятёрочки». И всё.
Не месть. Просто подушка, единственная, которую можно себе позволить на одну зарплату и двадцать лет вперёд.
Из банка она вернулась к обеду. Геннадий на том же месте, в тех же тапках. Тот же телефон светился ему в лицо.
Нина поставила чайник. Подождала, пока закипит. Потом сняла кольцо с безымянного пальца и положила на полку у зеркала в прихожей. Не бросила. Не швырнула. Положила тихо, как кладут вещь, которую ещё не решили выбросить.
Папку с договором убрала в шкаф, за полотенца, на свою полку.
Геннадий не спросил, где она была.
Фиалка на подоконнике стояла лиловая и живая. Пахла так, будто знала: скоро переедет.