Три друга — Жека, Вован и Малой — решили попариться в субботу. Баня как баня: сруб из лиственницы, печь-каменка, парная на пять человек. Дверь тяжёлая, с пружиной — захлопывается плотно, ручка снаружи надёжная. Внутри деревянные полки в три яруса.
Залезли они на верхний полок, поддали пару. Жара — градусов под 100. Жека, который любит погорячее, сидел в самом углу, под потолком. Вован — посередине, Малой — у края, ближе к двери.
Посидели минут десять. Малой говорит: «Всё, я на выход, сердце шалит». Слез, толкнул дверь — и не открыл. Дёрнул — ручка отскочила. Пружина заклинила механизм, дверь сидела мёртво, как впаянная.
Сначала пытались выбить плечом. Бревно не поддавалось. Потом Вован начал молотком, который оставили в предбаннике, долбить вокруг замка. Бесполезно.
Температура внутри держалась. Воздух сперва просто жёг лёгкие, а через пятнадцать минут пить захотелось так, что во рту пересохло в пыль. Жека слез с полка — и тут же сел от слабости. Ноги стали ватными, голова закружилась. Он попробовал позвонить — телефоны остались в предбаннике, как нарочно.
Малой начал задыхаться первым. Он кинулся к маленькому окошку под потолком — едва кулак просунуть. Попробовал разбить стекло рукой — порезался и просто рухнул, оставляя на дереве кровавые разводы. Кровь на горячем дереве зашипела и свернулась почти сразу.
Вован ещё как-то держался, метался, пытался сломать полок ногами, чтобы куском доски выбить дверь. Но дерево было старым? Нет. Новый, крепкий лиственничный брус.
Через полчаса Малой перестал дышать. Он лежал у порога, скрючившись, лицом вниз. Глаза были открыты и уже закатились.
Жека в углу начал буйствовать от жажды. Он пробовал пить собственный пот с плеч — и тут же его вырвало жёлчью. Потом он сорвал с себя футболку и пытался выжать влагу из неё — но ничего не было. Тогда он начал кусать собственную руку — просто чтобы во рту появилось мокрое.
Вован смотрел на это с постепенно мутнеющим сознанием. Он уже не кричал. Он сидел на среднем полке, раскачивался и шептал: «Мама, мама, мама», как в детстве.
Через сорок пять минут после того, как захлопнулась дверь, Жека с Малым уже не подавали признаков жизни. Вован ещё дышал, но тяжело и со свистом — так хрипит костёр, когда его заливают.
Нашли их через три часа. Пришёл сосед дрова забрать — увидел распахнутую дверь в предбанник и заглянул. В предбаннике тишина, на полке — три телефона, ключи, зажигалка. Он открыл дверь в парную — и отшатнулся.
Оттуда пахло, как из мясной лавки летом. Тела лежали уже синюшными. У Жеки было перегрызено предплечье — не насмерть, но глубоко, до мышц. Вован сидел в позе эмбриона, лицо уткнуто в колени, а под ним — лужа всего, что может выйти из человека в последний момент.
Самое страшное открыли позже, когда стали выносить тела. На деревянной стене, там, где умирал Вован, остался след. Не ногтями. Он написал чем-то твёрдым и острым — вероятно, своим собственным сломанным зубом — одну фразу: «ЖАЛЬ МЕНЯ НЕ УСЛЫШАЛ».
Ночевать в посёлке после этого боялись даже собаки. А баню снесли через неделю. Экскаватором. Ковш заехал внутрь — и из-под раздавленного полка выкатился тот самый зуб, которым Вован писал на стене. Сосед подобрал его, хотел выбросить — и вдруг услышал, как зуб зазвенел в руке тоненько, по-детски. Как будто плакал.
Он закопал зуб под старой осиной, а через месяц осина засохла. И каждую субботу после полуночи в том месте кто-то слышит глухие удары — словно кто-то с той стороны колотит в дверь, которую уже не открыть.