Андрей приехал на дачу к Иван Ильичу рано, когда туман еще плотно лежал над рекой. Апрель в этом году выдался холодным: земля за городом едва проснулась, и в воздухе пахло сыростью и прелой листвой. Иван Ильич ещё не завтракал — стоял в старом свитере у яблони с секатором и рассматривал ветки с таким видом, будто они задолжали ему крупную сумму.
— Чай поставь, — бросил он, не оборачиваясь.
Андрей нашёл на кухне старые кружки и заварку. Вышел обратно, протянул одну старику. Встали рядом. Яблоня была запущенная, густая. Резать нужно было много, но Иван Ильич не спешил. За забором, внизу по склону, тускло поблескивала река.
— Вот дерево, — кивнул он на ствол. — Зимой стоит, не ест, не спит в нашем смысле. Просто существует. И с ним ничего не делается. А мы? Три дня без еды — край. Неделю без сна — и ты уже не человек, а ходячий психоз. Электроника в башке начинает коротить.
Андрей отхлебнул обжигающий чай, глядя на серую воду.
— К чему ты это?
— К тому, что нам в уши дуют про «венец творения». Образ и подобие, — старик зло клацнул секатором, срезая сухой сучок. — А дерево спроектировано лучше. Кошка — лучше. Детёныш кошки через неделю сам охотится, наш — через год только на ноги встаёт, и то шатается. У кошки зубы в челюсть влезают, а у нас восьмёркам места нет, десну рвут. Спина к сорока годам рассыпается, потому что прямохождение — это костыль, который прикрутили к скелету на живую нитку.
— Образ и подобие — это про сознание, Ильич, — Андрей сел на старый ящик у забора. — Остальное — обезьяна. Причём бракованная.
— Вот и я об этом! — Иван Ильич обернулся. — Если ты сознание, которое пришло сюда познавать мир, то зачем тебе этот корпус? Зачем тебе транспорт, который требует обслуживания 24 на 7? Треть жизни — в отключке. Лежишь бревном, пока система тебя «переваривает». Попробуй не поспи — она тебя сама выключит, принудительно. Это не биология, это режим работы.
— Я думал об этом, — Андрей посмотрел на пар, идущий от кружки. — Есть три варианта, почему мы такие перекошенные.
Иван Ильич замер, слушая.
— Первый. Сознание промахнулось. Залетело в этот биологический хлам случайно. Два разных существа в одном корпусе: одно хочет к звёздам и образами мыслить, второе — жрать и размножаться. Конфликт системный, его не исправить, потому что так не задумывалось.
— Вирус в животном, — подытожил старик.
— Второй. Никто нас не рисовал. Запустили саморазвивающийся код в питательную среду и ушли. Как в чашке Петри. Баги не исправляются, потому что инженера нет на месте. Потому и глаз у нас вывернут сетчаткой назад, и нерв гортанный через одно место идёт. Слепой эксперимент.
— А третий? — Ильич прищурился.
— Третий — самый дрянной. Всё работает ровно так, как заказали. Просто заказчик не мы. Тело — это реактор. Сознание — топливо. Мы вырабатываем энергию через крайние состояния: страх, боль, дикий восторг или отчаяние. Чем сильнее тебя корёжит, тем мощнее выброс. А куда этот ток уходит — мы не видим. Нас просто доят.
— Ферма, — выдохнул старик.
— Именно. И сон тогда — это инкассация. Ежесуточный сброс накопленного потенциала. Система забирает «урожай», обнуляет кэш, и утром ты снова готов генерировать эмоции. А смерть — финальная разрядка. Всё, что за жизнь накопил, отдаёшь разом.
Сосед за дальним участком выключил пилу. Стало неестественно тихо, только река едва слышно шуршала о берег. Иван Ильич посмотрел на яблоню. На ветке набухала почка — маленькая, липкая, абсолютно равнодушная к их разговору.
— И что делать? — спросил он в пустоту.
— Ничего, — Андрей поставил пустую кружку на ящик. — Рабовладельцу плевать, если раб вдруг понял, как устроены кандалы. Пока ты в этом теле — ты обязан его кормить и укладывать спать.
Иван Ильич долго смотрел на секатор в своей руке. Потом повернулся к дереву и снова начал резать. Лишние ветки падали на холодную апрельскую землю. Весеннее утро продолжалось.