Оле позвонил отец в обычный вторник — около полудня, она была на работе.
Голос у него был спокойный. Деловой почти.
— Оль, я хотел предупредить заранее. Квартиру мне нужно освободить. Месяца тебе хватит?
Оля решила, что не поняла.
— Пап, что освободить?
— Квартиру. Ну, ту, где ты живёшь. Она оформлена на меня — ты же знаешь.
— Пап, ты серьёзно?
— Серьёзно, Оль. Месяца хватит?
Оля вышла из офиса в коридор. Стояла у окна и смотрела на улицу — не видя ничего.
— Пап, почему ты забираешь квартиру?
Он помолчал секунду.
— Мне нужно жильё.
— У тебя есть жильё. Ты живёшь с мамой.
— Оля, мы с мамой разводимся. Я ухожу.
Оля слушала — и не понимала. Не потому что была наивной. Просто это был её отец. Они никогда не ссорились. Он никогда не говорил с ней таким голосом — ровным, чужим, как с арендатором.
— Куда ты уходишь?
Он снова помолчал.
— Это долгий разговор. Ты маме позвони.
— Подожди. Ты сейчас говоришь, что забираешь квартиру, которую пять лет назад купил мне — и говоришь «позвони маме»?
— Оля, квартира оформлена на меня. Юридически — она моя. Я ничего не нарушаю.
— Пап.
— Месяц, Оля.
Оля не ответила. Нажала отбой.
***
Галина была на приёме — она работала терапевтом в районной поликлинике, очередь не кончалась никогда. Телефон завибрировал в кармане халата. Она увидела: Оля. Извинилась перед пациентом, вышла.
Оля говорила быстро — захлёбываясь, повторяла одни и те же слова. Галина слушала, стоя в узком коридоре между кабинетами. Вокруг ходили люди, кто-то кашлял, кто-то разговаривал.
— Мама, ты слышишь? Он забирает квартиру. Он сказал — вы разводитесь.
— Оля. Подожди. Повтори.
Оля повторила.
Галина стояла неподвижно. Думала: сейчас я войду в кабинет и скажу, что мне плохо. Потом подумала: нет. Не сейчас.
— Оля, я перезвоню через час. Ты дома?
— Нет, на работе.
— Езжай домой после работы. Я приеду.
Вернулась в кабинет. Досидела до конца приёма — ещё три часа. Выписывала направления, слушала жалобы, говорила «дышите — не дышите».
Потом позвонила Андрею.
Он взял сразу.
— Андрей, — спросила женщина, — что происходит?
— Галь, я хотел сам сказать. Просто так получилось.
— Ты собираешься забрать квартиру у дочери?
— Галь, квартира моя. Я имею на неё право.
— Ты покупал её для Оли. Ты сам так говорил.
— Обстоятельства изменились.
— Андрей, зачем тебе квартира? Ты сказал Оле — что мы разводимся.
Пауза.
— Да. Я ухожу. У меня другая женщина.
Галина молчала.
— Давно? — спросила она наконец.
— Два года.
Два года. Два года командировок — каждый месяц, иногда два раза. Она не спрашивала. Думала: работа, он всегда много работал.
— Сколько ей лет?
— Галь, это не важно.
— Мне важно.
— Тридцать четыре.
Галина считала про себя: тридцать четыре. Андрею шестьдесят один. Ей самой пятьдесят восемь. Тридцать лет в браке.
— Понятно, — сказала она.
— Галь, давай без сцен. Ты умный человек.
— Я умный человек, — согласилась Галина. — Поэтому говорю тебе сейчас: ты забираешь квартиру у своей дочери. Ты понимаешь, что творишь?
— Она взрослая. У неё муж. Снимут.
— Андрей.
— Галь, всё. Не по телефону это.
Он отключился.
Галина стояла на парковке у поликлиники. Ноябрь, холодно, уже темнело. Она стояла и думала: тридцать лет. Она думала, что знает этого человека.
Позвонила Наде.
***
Надя приехала через полчаса — они жили в одном районе, дружили с института. Галина сидела на кухне.
Надя села напротив. Не говорила ничего — ждала.
Галина рассказала всё. Спокойно, по порядку.
Надя слушала.
— Галь, — сказала она, когда Галина замолчала, — ты что сейчас чувствуешь?
— Не знаю, — сказала Галина честно. — Ничего пока. Как будто выключили что-то.
— Это нормально.
— Надь, он заберёт квартиру у Оли. Он серьёзно. Я слышала по голосу.
— Там ничего нельзя сделать?
— Вряд ли.
— Оля с Серёжей как?
— Серёжа нормальный парень. Снимут что-нибудь. Но она ремонт там делала, Надь. Она три года делала ремонт в этой квартире. За свои деньги. Она считала это своим домом.
Надя молчала.
— Он это знал, — сказала Галина. — Он видел, как она обои клеила, как плитку выбирала. Он приезжал, смотрел. Говорил: «хорошо получается». Он всё это видел — и всё равно.
***
Оля приехала вечером — с Серёжей, бледная. Серёжа был тихий.
Сели все вместе — Галина, Оля, Серёжа, Надя.
Оля говорила мало. Спросила одно:
— Мам, он правда заберёт?
Галина не стала врать.
— Скорее всего — да.
— Там пять лет моей жизни.
— Я знаю.
— Я ванную сама выбирала. Полгода выбирала. — Оля смотрела в стол. — Я каждую плитку помню.
— Оля.
— Мам, это же папа.
— Я знаю.
— Как он может?
Галина не ответила. Потому что не знала — как. Потому что сама задавала себе этот вопрос последние три часа и не находила ответа.
***
Андрей забрал вещи через неделю — приехал днём, когда Галина была на работе. Оставил ключи на столе. Не написал ничего.
Оля съехала из квартиры через месяц — день в день, как отец и просил. Серёжа нашёл съёмную двушку в другом районе. Оля паковала вещи сама — Галина приехала помочь. Они работали молча.
В какой-то момент Оля остановилась посреди комнаты. Сказала:
— Мам, а она уже видела квартиру?
— Не знаю.
— Как ты думаешь — ей понравится?
Галина посмотрела на дочь.
— Оля, не думай об этом.
— Я думаю. Я не могу не думать. — Оля снова начала складывать вещи. — Ладно. Неважно.
Через два месяца соседка по лестничной клетке — Тамара, добрая болтливая женщина — позвонила Галине и сказала, смущаясь:
— Галочка, тут к Андрею Петровичу женщина переехала. Молодая такая. Я подумала — ты знаешь, наверное? Просто чтобы не было неожиданностью.
— Знаю, Тамара. Спасибо.
Положила трубку. Посидела минуту.
Встала. Поставила чайник. Всё.
***
Развод оформили весной — без суда, без скандалов. Делить было что, но Галина не хотела тянуть. Адвокат говорил: надо бороться, надо требовать. Галина говорила: сколько получится — столько получится. Надя ругалась: «Галка, ты себя не ценишь». Галина отвечала: «Надь, я себя берегу. Это другое».
Оля звонила каждый день — привычка выработалась сама, без договорённостей.
Однажды спросила:
— Мам, ты с ним разговаривала после?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем. Не о чем.
— Мам, тебе не... — Оля помолчала. — Тебе не обидно? Галина думала.
— Знаешь, Оль, первые недели — да. Очень. Я лежала ночью и думала: тридцать лет брака. Я думала — что из этого было настоящим. Всё или ничего. Не могла понять.
— И что решила?
— Решила, что это неправильный вопрос. — Галина смотрела в окно — весна, апрель, деревья уже зеленели. — Правильный вопрос другой. Не что было — а что есть сейчас. А сейчас есть ты. Есть Серёжа. Есть Надя. Есть работа, которую я люблю. Есть эта квартира — она теперь моя, только моя. Утром встаю — тишина. Никому ничего не должна.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо, — сказала Галина. — Неожиданно — хорошо.
Оля помолчала.
— Мам, я скучаю по той квартире.
— Я знаю.
— Иногда думаю про ванную. Глупо, да?
— Не глупо.
— Она, наверное, там всё переделала.
— Оля. — Голос у Галины был мягкий, но твёрдый. — Ты сделаешь себе другую ванную. Лучше. В своей квартире — которая будет твоей по-настоящему. Не на чьё-то имя оформленной. Твоей.
Оля молчала секунду.
— Ты думаешь?
— Я уверена.
Надя как-то спросила — они сидели у Галины, за окном был тёплый майский вечер:
— Галь, ты думаешь о нём?
— Иногда. Редко.
— Злишься?
— Нет. — Галина подумала. — Наверное, должна. Но нет. Я злилась зимой — сильно. А потом злость куда-то ушла. Осталось только понимание.
— Что за понимание?
— Что я только сейчас живу для себя. Это странно звучит. Но это так. Он ушёл — и я первый раз почувствовала, что пространство вокруг меня – моё. Квартира моя. Время моё. Утро моё. Раньше всё было общее — а на деле его. Его распорядок, его привычки, его настроение за ужином. А я — вокруг.
— И теперь?
— Теперь я — в центре. — Галина улыбнулась. — Смешно в пятьдесят восемь это понимать. Но лучше сейчас, чем никогда.
За окном темнело. Город шумел внизу, где-то пела птица, соседи сверху двигали что-то тяжёлое. Жизнь продолжалась.