— Да говорю тебе, двенадцатый «Г» мы уже проехали!
— Док, ты там своими таблетками командуй, а здесь я как-нибудь сам…
На скорой вообще существует своя система координат.
Своя и понятная только тем, кто в ней варится.
Если вдуматься, это даже смешно: у нас есть градация вызовов, градация бригад, градация фельдшеров, градация врачей, градация пациентов и, кажется, даже градация родственников, которые встречают тебя фразой: «Ну наконец-то, мы вас сорок минут ждём», — спустя три минуты после вызова.
В приказах этого нет.
На бумаге такого не пишут.
Но начинаешь понимать довольно быстро: работать в системе, не понимая её внутренних законов, невозможно.
В каждой бригаде есть официальный ответственный.
Иными словами — человек, который получает за всё.
За светофор, который не работает.
За пробку на МКАДе.
За диспетчера, который «забыл уточнить».
За фельдшера, который промахнулся веной.
За водителя, который «слишком резко тормозил».
За пациента, который подписал отказ, а потом передумал умирать.
По документам это называется «старший бригады».
По сути — громоотвод в медицинском костюме.
Но на деле всё проще:
диспетчер принимает,
фельдшер лечит,
водитель везёт и знает, как добраться туда, куда даже навигатор ехать отказывается.
Поэтому спорить с водителем о том, где находится дом 12Г, — занятие примерно столь же перспективное, как учить патологоанатома оптимизму.
— Ладно, ладно, чего начинаешь, нормально же общались… — буркнул я и заткнулся.
Потому что вызов был какой-то… неприятный.
Формально — не наш.
Боль в животе. Рвота.
Потом диспетчер перезвонил:
— Уточнение: выпивал.
И всё сразу стало на свои места.
Либо классический алкогольный квест,
либо родственники в панике,
либо компания философов, у которых друг внезапно перестал быть весёлым.
— Вам туда минут десять, и вообще-то ВСЕ НА ВЫЗОВАХ!
Вот это уже была контрольная фраза.
Диспетчерский шах и мат.
После неё спорить бесполезно.
— Поняли, едем…
— Отвезёте и потом пообедаете.
В двадцать два ноль-ноль.
Конечно.
Лучшее время для обеда.
Наш Fiat, когда-то ярко-жёлтый, с выцветшей надписью «Реанимация» и подвеской, державшейся, вероятно, исключительно на молитвах механика, вползал во дворы, как старый боевой конь на последнюю атаку.
Парковка во дворе панельной пятиэтажки — это отдельный вид прикладного искусства.
Что-то между шахматами, сапёром и фигурным вождением БТР.
Встали.
Отзвонились.
Схватили сумки, монитор, носилки и пошли.
Со мной были мои фельдшера.
Моя бригада.
Мои люди.
Те, кому можно не объяснять дважды.
Те, кому можно не смотреть через плечо.
Те, кому доверяешь спину, пациента и собственную жизнь.
Семья на ближайшие двадцать четыре часа.
— А мы не вызывали! — рявкнул домофон.
— Адрес такой-то?
— Наш… ААА, да-да, щас, заходите!
Классика.
Подъезд встретил нас всем, чем обычно встречают подобные подъезды:
запахом биологической катастрофы,
липким полом,
стенами, которые давно сдались,
и атмосферой, будто санитарные нормы сюда однажды заходили, но быстро передумали.
Бахилы в таких квартирах надеваются не ради чистоты.
А ради самосохранения.
Внутри — традиционный интерьер социального распада:
из мебели плинтуса,
из декора — пустые бутылки,
из настроения — «душевно сидим».
Посреди всего этого великолепия возлежал виновник торжества.
Мужчина лет пятидесяти.
Хотя по паспорту — примерно мой ровесник.
Но некоторые люди живут так интенсивно, что календарь у них идёт с двойной скоростью.
Живот — уверенный пивной, с элементами стратегического запаса.
Склеры — цвета позднего сентября.
Сознание — где-то между сопором и философским принятием бытия.
— Это Мишка, — сообщили друзья.
— Он тут вообще не живёт.
— Мы его раньше даже не видели.
— Просто скучно было, позвали.
То есть человек буквально лежал под лестницей, но был признан достаточно социально перспективным для участия в застолье.
Сам Мишка сообщил, что:
- Скорую он не вызывал.
- Осматривать себя не разрешает.
- Если мы не уйдём — проклянёт весь наш род до седьмого поколения.
Отказ подписан.
Медицина — дело добровольное.
Кто-то из компании попытался призвать пациента к вежливости:
— Люди ехали, а ты…
На что Михаил разразился такой тирадой, что филологи, вероятно, до сих пор бы её расшифровывали.
Мы переглянулись.
Профессионально оценили пациента, его прогноз, интерьер квартиры и общий уровень энтропии.
После чего удалились.
В машине стало тихо.
Вырулили из двора.
Остановились на проспекте перекурить.
Летний вечер.
Почти одиннадцать.
Город медленно затихает.
Редкие прохожие.
Машины лениво скользят по асфальту.
Красота.
А потом:
визг тормозов.
Удар.
И характерная тишина после него.
Та самая секунда, когда мозг ещё не догнал, а тело уже бежит.
— Вызови на себя! — крикнул я водителю.
Потому что на такие вещи одной бригадой не ездят.
Двое подростков на байках решили, что физика — это мнение, а ПДД — факультатив.
Физика, как обычно, победила.
Я к одному.
Фельдшера ко второму.
— Аппарат! Интубация! Центр! Монитор!
На колени.
Компрессии.
— Меняй! Амбу!
— Считай!
— Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…
— Быстрее, родной, он не в санатории!
Фонари.
Воротник.
Интубация.
Трубка встала красиво.
Как по учебнику.
Жаль, пациент учебники уже, кажется, не читал.
— Асистолия…
Слишком быстро.
Не складывается.
Основание черепа так не выключает сердце за минуту.
— Что со вторым?
— Живой. Поломанный, но перспективный.
Отлично.
— Оставайся с ним! Монитор, кислород, обезболить!
— Центр готов!
— Всё в крови… лей спирт!
— Яремка не идёт!
— Подключичка тогда!
— Доктор, что с ним?! — над душой материализовался водитель машины.
— Командир, сейчас либо помогаешь, либо исчезаешь!
— А током его?! Током надо! — эксперт из толпы.
— Конечно. А потом святой водой окропим для надёжности.
— Фибрилляция желудочков!
— Триста!
— Набор энергии… — торжественно сообщил дефибриллятор…
…и умер.
Аккумулятор сдался первым.
— Великолепно. Значит, по старинке.
Прекардиальный удар.
Асистолия.
— Время?
— Десять минут.
— Адреналин!
И вдруг —
пик.
Монитор ожил.
Синус.
Пауза.
Потом — фибрилляция предсердий.
Я даже уставился на экран.
— Да ты издеваешься…
Пятнадцать минут назад этот человек был клинически мёртв.
Сейчас он решил вернуться.
Без электричества.
Из чистого упрямства.
— Носилки! Щит! Помогаем!
Толпа мгновенно потеряла энтузиазм.
— Мне спину нельзя…
— У меня давление…
— Я в светлом…
Конечно.
Трагедия всегда отлично смотрится на расстоянии.
— Сколько до больницы?
— Десять.
— Давай семь. Сегодня удача и так перерасходована.
Катетер.
Зонд.
Монитор.
ЭКГ.
Кровь в моче.
— Таз, похоже.
Давление 90/60.
ЧСС пляшет как хочет.
Но ритм есть.
А значит — шанс тоже есть.
— Первая поехала. Реанимацию предупреди.
Что именно диспетчер сказал приёмному покою, я не знаю.
Но нас ждали.
Настолько ждали, что реанимация встретила у входа и почти торжественно сопроводила до четвёртого этажа, будто мы могли заблудиться.
И, разумеется, дежурная реплика при передаче:
— Ну конечно… Касаткин опять в кино про врачей играет…
В тот вечер я понял две вещи.
Первое:
мотоциклы — это не моё.
Второе:
обедать я сегодня буду ночью.
Отдельное спасибо
моей бригаде,
моим друзьям,
моей семье на двадцать четыре часа.
Потому что в такие моменты понимаешь:
реанимация — это не про одного героя.
Это всегда командный вид спорта.
Касаткин И.Г.
Друзья, напишите комментарии