Он очнулся на золотистом песке под крики чаек, и первое, что увидел — склонившуюся над ним девушку. Длинные светлые волосы падали на плечи, глаза цвета мёда смотрели с тревогой и восторгом. Вторая стояла чуть поодаль, держа кокос с водой, третья — перебирала его вымокшую рубашку, будто реликвию.
— Он настоящий, — выдохнула четвёртая, подбегая. — Мужчина.
Остров назывался Иль-де-Флёр. Его никто не нашёл бы на карте. Небольшой клочок суши с пальмами, лагуной и двадцатью семью женщинами. Ни одной старухи, ни одной дурнушки. Все — словно сошла с обложек мужских журналов, но с разными типажами: рыжие, брюнетки, азиатка, две мулатки, невысокая пышка с ямочками на щеках, высокая бледная богиня с волевым подбородком. Их предки попали сюда три поколения назад во время кораблекрушения. Мужчины не выжили. С тех пор женщины рождали только девочек. Они жили в счастливом, но бесплодном равновесии, пока ветер не прибил к рифам разбитую лодку с ним, двадцатипятилетним Артёмом.
Артём быстро понял: его здесь боготворят.
Первые две ночи он провёл с Аминой, зеленоглазой брюнеткой, которая принесла ему устриц и тёплые лепёшки с мёдом. Утром его ждала завтрак от Лейлы — тайком, пока Амина спала. В полдень у бассейна с пресной водой (природного, с термальным источником) его перехватила Роза, высокая бледная богиня. К вечеру девушки уже выстроились в очередь. Они смеялись, ссорились, кидались кокосами, но быстро договорились: каждому желающему — пять часов в неделю. Артём не возражал. Как может возражать мужчина, у которого три раза в день меняются девушки, все они разного цвета кожи, вкуса и темперамента?
Его поселили в самый лучший дом — из розового коралла, с постелью из шкур неизвестного мягкого зверя и балдахином из цветущих лиан. Кормили лобстерами, томлёнными в кокосовом молоке, и фруктами, которые в его мире называли бы «запретный плод». Работать не заставляли — женщины добывали рыбу, собирали коренья, строили и ткали. От него требовалось лишь одно: доставлять удовольствие и приносить радость. И, разумеется, никто не запрещал мечтать о ребёнке. Об этом ему шептали на ухо после каждого раза.
На четвёртой неделе Артём начал скучать. Не по мужской компании — нет. По возможности выбирать.
Он сказал Амине, что хочет устриц с чёрной икрой. Амина замялась — икры на острове не было — но двое суток охотилась за какой-то редкой моллюской. Артём попробовал и поморщился: «Не то».
Лейла подарила ему кинжал из обсидиана с рукоятью из китового уса. Артём бросил его в угол.
Роза приготовила самый мягкий матрас из птичьего пуха — он велел положить ещё один слой, потому что «чувствуется ветка».
Девушки переглядывались, но молчали. Они спорили не с ним, а между собой: кто лучше угодит, кто приготовит вкуснее, кто удивит сильнее. Артём разделял их, как нож мясо. Этой — три часа, этой — два, этой — ноль, потому что у неё грудь меньше, а вчера она поздно пришла.
— Вы что, обижаетесь? — искренне удивился он, когда одна из ифритовоглазых девушек заплакала. — Да вы тут все счастливы должны быть. Я — единственный мужчина. Ваш шанс на вечность в потомстве. А я просто хочу лучших условий.
Ему казалось, это честно.
На шестой неделе он потребовал сигары. Местный табак был резковат, но девушки высушили, свернули, пропитали медовой росой — на вкус стало похоже на дорогой кубинский. Он затянулся, выпустил дым в розовые небеса и сказал, не глядя ни на кого:
— Я тут главный.
Эмилия, та самая пышка с ямочками, которая обычно смеялась громче всех, очень тихо спросила:
— А что делает главного главным?
Артём не услышал. Или не захотел.
Он увеличил норму: теперь каждая, кто хочет с ним лечь, должна сначала показать конкурсный номер. Танец, песню, стихи — что угодно, доказывающее, что она достойна. «Это повышает качество, — объяснил он. — А то вы тут расслабились».
Семь вечеров подряд женщины вплетали цветы в волосы, разучивали серенады, падали в танцах до кровавых мозолей. Артём сидел на троне из коряги, потягивал перебродивший нектар и ставил оценки. «Четвёрка. Следующая!»
Он не заметил, когда они перестали смеяться.
Однажды утром он проснулся не в своей постели. Под спиной был холодный бамбук, с боков — прутья. Клетка. Большая, прочная, стоящая прямо на берегу, чтобы все видели. Снаружи столпились все двадцать семь. Молча.
— Вы чего, дуры? — хрипло спросил Артём. — Выпустите.
Никто не улыбнулся.
Эмилия, теперь с очень серьёзным лицом, шагнула вперёд. В руках у неё была глиняная миска с пресной похлёбкой и кусок варёной рыбы без соли.
— Мы советовались три ночи, — сказала она спокойно. — Ты прав, ты у нас единственный. Это большая ценность. Но мы поняли, что коллективная ценность важнее твоих капризов.
— Я вас трахал, между прочим, — взбесился Артём. — Я трахал вас в удовольствие!
— Ты отбирал нас, как устриц на базаре, — тихо сказала Роза. — Ты делал больно. Тебе было плевать, кто плачет.
Артём хотел возразить, но увидел взгляды. В них не было ненависти. Было усталое, холодное решение.
Кормить его стали три раза в день — тем, что полезно: пророщенная пшеница, варёные коренья, зелень, морская капуста. Ни грамма соли, ни капли сладкого. Вина не давали — только чистую воду. Спать он теперь должен был на жёстком кокосовом волокне. Сигары — под запретом. Если он пытался кричать или пинать прутья, его поливали водой из ведра. Не больно, но унизительно.
Секса не было.
Ни с кем.
— Так честно, — объяснила Амина, которая принесла ему ужин на третий день. — Если бы мы продолжили спать с тобой, начались бы драки. А так — никому не достаёшься.
— Но вы же хотели детей! — простонал Артём.
На четвёртый день ему поставили в камеру толстостенную бамбуковую баночку с широким горлышком.
— Это как? — не понял он.
— Сам знаешь как, — сухо сказала Лейла. — Раз в день, под наблюдением Старшей. Результат сдаёшь утром. Если нет — не получаешь завтрак. Нам не так много нужно. Человек десять успеем осеменить искусственно за пару месяцев. Потом, если останешься послушным, может быть, смягчим режим.
— Вы не посмеете.
— Ты уже четвёртый день не куришь, не пьёшь и не ешь мяса, — усмехнулась Эмилия. — И ничего. Живой.
Артём завыл. Клетка стояла на берегу, и волны шептали что-то неразборчивое. Женщины расходились по своим делам: кто плести циновки, кто ловить рыбу, кто собирать травы. Никто больше не танцевал для него. Никто не смотрел с вожделением. Только утром к клетке подходила очередная дежурная, деревянной ложкой стучала по прутьям:
— Вставай, Артём. Пора работать правой рукой.
Рай кончился. Началась очень долгая, очень скучная жизнь, в которой его единственная сверхспособность превратилась в повинность.
А остров по-прежнему назывался Иль-де-Флёр. Только цветы на нём больше не пахли. Или это ему так казалось из-за решётки.