Живая вода
В тот вечер море было спокойным. Но Вера знала — это обман.
Она стояла в железном ангаре у самого волнореза, и доски пола уже скрипели от сырости. Её платье — грубая ткань, сшитая по бокам, с единственной вышивкой у горла — тяжело висело до самого пола. В левой руке спала Мируся, её дочь, маленький тёплый комок. Правая рука судорожно прижимала ребёнка к груди.
Волна пришла не с шумом. Она пришла с гулом, который чувствуется костями. Огромная, чёрная, медленная — и совершенно неизбежная.
Вода поднялась до щиколоток, потом до колен. Вера попятилась к стене, но стена кончилась. Дальше был только открытый берег и узкая лазейка наверх, туда, где волна не достанет. Чтобы туда забраться, нужно отпустить Мирусю хотя бы на секунду. А она не могла.
— Помогите, — выдохнула она парням, которые возникли из ниоткуда. Один смеялся. Другой просто смотрел.
— Не успеешь, — сказал смеющийся.
И тогда раздался голос. Не громкий, не мужской и не женский. Он был везде — и внутри неё, и снаружи.
«Хочешь повторить? — спросил голос. — Как в прошлой жизни, когда утянуло ребёнка, а ты за ним? Ты хочешь этого же?»
— Нет, — прошептала Вера. Вода уже была по пояс, холодная до ломоты в костях. — Я не хочу.
«А как в позапрошлой, когда ты побоялась плыть? И смотрела, как его затягивает? Сама осталась жива — но без него. Тоже хочешь?»
— Нет! Я хочу спасти! Обоих!
Тишина. Холод. И потом — голос сказал просто:
«Тогда иди в эту дверь. Не обходи стену. Не потеряй время. Иди».
Дверь появилась прямо перед ней — деревянная, щелястая. Кто-то из парней толкнул её в спину, и Вера, прижимая Мирусю, полезла наверх, зацепилась подолом, разорвала ткань, но не отпустила.
Комнатка оказалась маленькой, сбитой из грубых досок. На кровати — серое ватное одеяло и апельсины. Яркие, солнечные, почти неприличные в этой бедности.
Их нельзя было оставлять на виду.
Она знала это всем телом — тот, кто придёт, убьёт за них. Не потому, что они дорогие. Потому что ты не имеешь права на радость, пока не отработал, пока не унизилась, пока не доказала, что ты никто.
Вера запихала апельсины ногами под кровать, ногтями сгребла их в темноту, закатила туда, где не видно. Мирусю сунула под железную крышку у стены, накрыла тряпкой.
— Молчи, — попросила она. Молчи, пожалуйста.
И тут за дверью загремели сапоги. С набойками. Тяжёлые, хозяйские.
Дед Вася.
Он вошёл — в тёмно-зелёных галифе, высоких сапогах до колен, в рубахе с карманами-«шлюпками», набитыми деньгами. В руке — ничего. Ему не нужно оружие. Он сам — приговор.
Вера стояла у кровати, сложив руки. Апельсин, предатель, выкатился из-под кровати прямо к его сапогу.
— Чьё? — спросил дед.
— Дети, — сказала Вера. — Не я.
Он посмотрел на неё. На её платье. На то, как она дрожит.
— Ладно, — сказал он вдруг. — Я пойду вниз. А ты думай.
И вышел, громко топая.
Вера села на пол и обняла колени. Мируся спала. Апельсины молчали под кроватью.
Потом пришла старшая сестра.
Вера сначала не узнала её. На ней была не юбка — кожаная перевязь, лук за спиной, стрелы в колчане. Глаза спокойные, даже весёлые. Как будто шла не к сестре в трущобы, а на охоту.
— Собирайся, — сказала та. — Дед прислал приказ. Ты должна идти в Дом Книг.
— Зачем?
— Там шар. Кого-то убьёт. Так всегда.
Вера побледнела.
— Но я пойду вместо тебя, — сказала старшая просто. — У тебя дети. У меня нет. Мне терять некого.
— Нет! — Вера схватила её за руку. — Не надо! Я не хочу, чтобы ты…
— А я не хочу, чтобы вы с Мирусей опять утонули. Или чтобы дед узнал про апельсины. Отпусти.
Она разжала пальцы сестры, легко, без злости. Поправила лук за спиной и вышла. Не обернулась.
Вера осталась сидеть на полу рядом с железной крышкой, где спала Мируся. Она не знала, как молиться. Никому раньше не молилась. Но сейчас сложила ладони и просто шептала:
— Пусть она живёт. Пусть пройдёт. Пусть шар её не убьёт.
В голову лезли картинки, которых она не видела, но точно помнила: круглый каменный дом в виде буквы О. Три этажа. Стеллажи книг до потолка. И в центре — шар. Прозрачно-белый, вращающийся с тихим звоном. Он не выбирал жертву. Просто останавливался напротив кого-то — и тот падал.
«Сегодня, — подумала Вера, — он остановится напротив неё».
Она зажмурилась. Ей казалось, что прошла целая вечность — или всего минута.
Потом в дверь постучали.
— Выходи, — сказала старшая сестра. Живая. Уставшая. С рукавом, прожжённым на плече, но живая.
Вера кинулась к ней, уткнулась лицом в плечо, зарыдала.
— Ты молилась? — спросила старшая.
— Да.
— Молодец. Сработало. Шар зацепил, но я успела уйти в сторону. Книги, знаешь, хорошо горят. Я сбила им прицел.
Она засмеялась, и Вера заплакала ещё сильнее — от облегчения, от ужаса, от того, что не умеют люди платить за такое.
— Иди к детям, — сказала старшая. — Я пока тут побуду. Если дед спросит — скажи, что меня не было.
Вера кивнула. Взяла на руки проснувшуюся Мирусю — та улыбнулась, потянулась к материнским волосам — и пошла к выходу.
У порога остановилась.
— Спасибо, — сказала она.
Старшая сестра молча поправила лук.
— В следующий раз ты пойдёшь вместо кого-то, — сказала она. — Так работает.
Вера вышла в туман. За спиной хлопнула дверь.
Она шла, прижимая дочь, и впервые за долгое время не боялась посмотреть вперёд.