Мовные пароксизмы
Или вот, например, мова. Вещь мощнейшая. Как надутые щёки Ипполита Матвеевича Воробьянинова. На тех щеках, как и на мове, держалось и держится многое. Уберите у евроукров мову, и вы получите пьяного русского, решившего поиграть в самостийную уникальность на окраине империи. Укропатриотам мова кажется чем-то великолепным. А меж тем, откровенно говоря, мова — ступор всего прогресса. Как дровяная печь в многоквартирном доме. Есть такое психическое отклонение. Называется «синдром нарушения целостности восприятия собственного тела». Оно недостаточно модное, поэтому у него нет яркого и короткого названия. В общем, это когда люди сами добровольно ампутируют себе конечности. И радуются этому. Им искренне кажется, что без руки или ноги лучше. В этом и есть вся мова. И, как положено болезни, она прогрессирует. И порой самым неожиданным образом.
Ф — как много в этой букве для сердца украинского слилось
Если русский человек начнёт читать русскую литературу столетней давности, он всё прекрасно поймёт. Не возникнет осложнений и с двухсотлетней давностью. К ятям привыкнуть достаточно просто. А вот триста лет назад писали уже непривычно. Прежде всего из-за церковных оборотов, традиционно усложняющих восприятие для простых смертных. Но тем не менее всё равно всё будет понятно, потому что русский язык — штука устоявшаяся. Ибо самодостаточная. В отличие от русского языка, мова лишена подобной стабильности. Если укрогражданину из девяностых дать почитать современное укрочтиво на каком-нибудь новостном сайте, он придёт в замешательство, будучи оглоушенным множеством неизвестных слов. Поскольку изменения в мове, случившиеся за последние тридцать лет, сильно круче, чем изменения в русском за последние двести лет.
Когда в последний раз в русский язык внедряли новые слова? Не такие, чтобы были связаны с какими-нибудь технологическими разработками, а так, чтобы вот уже известное слово теперь нужно писать иначе? Самое недавнее, что приходит на ум, история с кофе, который разрешили называть средним родом. Но само написание при этом не поменялось. Что ещё? Чихуахуа теперь можно писать без дефиса. А вот Винни-Пух, наоборот, дефисом обзавёлся окончательно. До этого серьёзные изменения внедряли большевики в 1918 году. Убрали ять, фиту и десятиричное i. Было переделано кое-чего из приставок и окончаний. Но в целом всё прошло довольно гладко. Великий и могучий стал более чётким, кратким и понятным, избавившись от атавизмов.
В отличие от него, мова шла другим путём. Так бывает, когда ты молод, считаешь, что много куда опоздал и поэтому дико торопишься. Евроукры не любят, когда слишком просто. Им хочется больше загадочности. Они видят в ней потенциал. Кроме того, а это главное, в Кукуеве на зарплате сидит аж целый мовный департамент. Его наипервейшая задача — наглядно доказывать укрофауне её уникальность и неимоверное отличие от русских. Главным образом за счёт выдумывания новых слов, а также правил написания и произношения слов, уже известных и, казалось бы, устаканившихся. Вот какая необходимость, например, была в боротьбе с буквой ф? Да, иностранная. Да, из православной Греции. Да, большевики тоже с ней боролись. Да, Пушкин хвастался, что в своей «Сказке о царе Салтане» использовал ф только однажды в слове «флот». Однако всё-таки данная буква — штука устоявшаяся. Как слово «план», которое незаслуженно заброшено в пользу совершенно кретинской дорожной карты. В общем, был в мове Тимофiй, а стал Тимотей. Были Aфiни, а стали Атени. Был логарифм, а стал логаритм. Была орфография, а стала ортографiя. Соответственно, фуфайка станет тутайкой, а фрикаделька — трикаделькой. Появятся ли в мове тотоаппарат, тлот, тактор и тотосинтез — это нам ещё предстоит узнать.
Радость мовного дефицита
Есть мнение, некоторым поклонникам спивучей, искренне любящим мову за её старые песни советской эпохи, хочется, чтобы нынешняя бандеровская власть пала, а вместе с нею прекратились бы и эти издевательские эксперименты. Но это в перспективе, а пока мова продолжает свои метаморфозы. Смириться с этим непросто. Привыкнуть — ещё сложнее.
