Учеба в Шадринском пединституте шла своим чередом, словно по маслу, если маслом считать нескончаемые споры. Лекции сменялись семинарами, практикумы — коллоквиумами, а мозговые штурмы переходили в рукопашную, разумеется, интеллектуальную. Словесные сражения гремели так, что воздух звенел: «Ты меня дидактикой? А я тебя пропедевтикой!»
Спустя время, поняв, что хотя у тётки кормежка вкусная, но скучная, а общение с друзьями бесценно, я лихо перебрался в студенческое общежитие на улице Пионерской. Далековато? Ерунда! Зато общения стало «немерено».
Однако райское место имело один жирный минус: кормить себя, любимого, теперь приходилось самому. Местные студенты жировали дома под родительским крылом, а нас, иногородних, спасали только ноги. Стипендия улетала быстрее звука, «доить» предков было западло, и студенты рвались в бой с теневой экономикой, а именно - на низкооплачиваемые работы.
Самым хлебным местом считалась разгрузка вагонов. Там можно было подкормиться, если везли съестное, - арбузы! - но можно было и нарваться на «омерзительный» треш - например, баранину. Не помню, чтобы баранина была хоть раз свежей. Помню только вонь, от которой выворачивало наизнанку так, словно мы пытались рассмотреть собственные внутренности. Но деньги, деньги! Мы терпели. Молча. Сдерживая "кишок прекрасные порывы".
Как-то однажды фортануло по-крупному: нам предложили разгрузить вагон цемента за немалую плату. «Подумаешь, мешочки», - решили мы, молодые, спортивные. Сначала мешки дружески ложились на наши плечи и бежали, подставляя наши ноги, до склада. Потом они стали тяжелеть, а ближе к финалу превратились в свинцовые тюки. Мало того, мешки начали рваться с садистским наслаждением, чтобы серая пыль покрыла нас с ног до головы, превращая в памятники борцам за рубль.
Вечером, тяжело возвращаясь домой после трудов праведных, мы попали под ливень. Добежали до общаги, отряхнулись, повесили мокрое тряпье на вешалку, кое-как отмылись и рухнули спать праведным студенческим сном.
Утро настало, и оно было… эпохальным!
Мы не смогли одеться. Мы не смогли даже пошевелить наши штаны и рубахи. Та форма, которую приобрела одежда на крючках вешалки, стала вечной. Цемент, впитавший в себя вечерний дождь, схватился намертво. Брюки превратились в железобетонные трубы, способные забивать сваи. От щелчка по штанам раздавался звук африканского там-тама. От вешалки доносились восклицания:
- Куда мне эти штаны девать, командир?
- Поставь в угол!
- А рубаху?
- Отдай завхозу — забор подпирать.
(Вероятно, именно с нас потом срисовали тот эпичный момент в «Джентльменах удачи», когда герои били цементные штаны камнем посреди пустыни. Истина где-то рядом).
Старая студенческая мудрость гласит: на стипендию студент три дня жирует, потом влезает в долги, а остальное время пашет, чтобы долги отдать. Так оно и было.
Были и другие подработки - и грузчиками, и дворниками, и «кого куда пошлют».
Но после той истории с бетонными штанами никто в нашей общаге не мог сказать фразу «штаны в угол поставь» без того, чтобы вся комната не грохнула со смеху, вспоминая, как посреди комнаты стояли серые монументы студенческому трудолюбию.