В 1889 году городок Джонстаун в западной Пенсильвании ещё курился дымами сталелитейных заводов, обещая своим тридцати тысячам жителей то, что заменяло им американскую мечту, — работу. Люди селились в узкой долине реки Литл-Конемо, стиснутой крутыми лесистыми холмами, и знали: весенние паводки здесь обычное дело. Но они не знали, что в двадцати трёх километрах выше по течению, на высоте почти полукилометра над городом, висит рукотворное озеро, подпёртое старой, больной дамбой. И что эта дамба вот-вот лопнет. Тридцать первого мая 1889 года, в три часа десять минут пополудни, вода прорвала земляную перемычку. В следующие минуты в долину обрушилась гигантская волна высотой до восемнадцати метров, двигавшаяся со скоростью курьерского поезда. Через шестьдесят пять минут город Джонстаун перестал существовать. Две тысячи двести девять человек погибли, тысячи остались без крова, а на месте каменных зданий и мостовых лежало море грязи, досок и человеческих тел, над которым поднимался дым горящих обломков. Это была самая страшная техногенная катастрофа в Соединённых Штатах XIX века. Но мало кто знает, что её причиной стала не только стихия, но и надменность богатейших людей Америки.
Клуб для избранных и дамба, которую никто не хотел чинить
История Джонстаунского потопа начинается за пятьдесят лет до самой трагедии, когда штат Пенсильвания решил построить систему каналов для перевозки угля и леса через Аллеганские горы. Для питания каналов на реке Литл-Конемо возвели земляную плотину, образовавшую водохранилище Конемо-Лейк — огромный резервуар длиной около трёх километров и глубиной до двадцати метров. Проект был закончен в 1853 году, но к тому времени железные дороги уже вытеснили каналы, и водохранилище вместе с дамбой несколько раз переходило из рук в руки, постепенно ветшая. В 1879 году его купил Конгресс-мен Джон Рейли, а ещё через два года собственником стал эксклюзивный Южно-Форкский охотничий и рыболовный клуб — частное общество, в которое входили богатейшие промышленники Америки: стальной магнат Эндрю Карнеги, угольно-коксовый король Генри Клей Фрик, банкир Эндрю Меллон, и ещё около полусотни миллионеров из Питтсбурга.
Клуб превратил озеро в свой личный курорт. На берегу выстроили коттеджи и клубный дом на сорок семь комнат, разводили дорогую рыбу, устраивали регаты. Но вместе с собственностью к джентльменам перешли и обязанности по содержанию дамбы. И вот с ними они справлялись преступно плохо. Для начала новые владельцы распорядились понизить гребень плотины примерно на метр, чтобы расширить проезжую дорогу, — это сразу уменьшило запас прочности. Затем они установили на водосбросе чугунную решётку, чтобы не дать ценной форели уйти в реку. Решётку быстро забило листьями, ветками и мусором, и водосброс перестал работать. Теперь лишней воде было просто некуда деваться. Наконец, они засыпали старые чугунные трубы, которые когда-то служили для спуска воды, — просто забили их глиной и мусором, даже не потрудившись извлечь и запечатать по-настоящему. В результате дамба, лишённая нормального дренажа, начала просачиваться. Местные жители не раз сообщали о том, что сквозь тело плотины сочится вода, а пастухи, гонявшие скот по гребню, говорили, что земля под ногами «ходит ходуном». Инженеры, осматривавшие дамбу по просьбе обеспокоенных граждан, предупреждали о возможной катастрофе. Но клуб, состоявший из самых влиятельных людей страны, не обращал на это внимания. Деньги на ремонт не выделялись.
Тридцать первое мая: день, когда небо рухнуло
Утром 31 мая 1889 года над западной Пенсильванией столкнулись два атмосферных фронта. Начался ливень, какого старожилы не помнили: за сутки выпало до двадцати пяти сантиметров осадков. Реки вздулись, ручьи превратились в ревущие потоки. Вода в Конемо-Лейк начала стремительно прибывать. Управляющий клубом, полковник Элиас Ангер, понял, что дамба под угрозой. Утром он собрал рабочих и приказал попытаться прокопать дополнительный водосброс в грунте рядом с плотиной, чтобы понизить уровень воды. Но было поздно: грунт уже размок, копать вязкую грязь было почти невозможно. Ангер отправил всадников в Джонстаун с предупреждением, но подобные панические призывы звучали там каждую весну, и жители привыкли их игнорировать. К тому же телеграфные линии были повалены бурей, и связь работала с перебоями.
Около трёх часов дня вода перелилась через гребень и начала размывать плотину с противоположной стороны. Через несколько минут центральная часть земляного вала провалилась. Двадцать миллионов тонн воды — целое озеро, — вырвались на свободу. Стена воды высотой около восемнадцати метров неслась вниз по долине с чудовищным грохотом, который выжившие сравнивали с пушечной канонадой. Она выдирала с корнем вековые дубы, подхватывала фермерские дома и целые товарные поезда, превращая их в тараны. На пути воды лежал городок Южный Форк — его смыло почти полностью за несколько минут. Затем вода достигла узкой горловины долины и понеслась дальше к Джонстауну, набирая скорость до шестидесяти километров в час.
В 16:07 стена воды, ощетинившаяся обломками, врезалась в Джонстаун. Город, стоявший в узкой долине, не имел ни малейшего шанса. Трёхэтажные каменные здания, церкви, фабричные корпуса — всё это рушилось, как карточные домики. Тысячи людей оказались в воде одновременно. Те, кто выжил при первом ударе, цеплялись за проплывающие брёвна, крыши, трупы лошадей и людей. Некоторых проносило через весь город и выбрасывало на отмели ниже по течению. Других затягивало в водовороты, образовывавшиеся вокруг рушащихся мостов.
Самое страшное было впереди. Весь мусор, который вода собрала на своём пути, — дома, деревья, вагоны, тела, — скопился у старого каменного железнодорожного моста в нижней части города. Мост выдержал удар, и у его опор образовалась гигантская плотина из обломков высотой в три этажа. А затем, от искр разорванных печных труб и опрокинутых керосиновых ламп, эта гора загорелась. Пожар охватил зону завала, и сотни людей, попавших в ловушку среди брусьев и досок, сгорели заживо в течение нескольких часов. Те, кто пытался перебраться через завал, проваливались в огонь или тонули в ледяной воде. Этот пылающий остров посреди реки, усеянный телами, стал самой жуткой картиной катастрофы.
После потопа: Клара Бартон и рождение современной гуманитарной помощи
Когда утром 1 июня уцелевшие выбрались на уцелевшие клочки суши, их глазам предстала пустыня из грязи, усеянная обломками и трупами. Вода разрушила почти всё: водопровод, канализацию, линии связи, дороги. Началось мародёрство, и властям пришлось ввести военное положение. Тысячи тел лежали под завалами, разлагаясь на солнце, и угроза эпидемии стала главной заботой спасателей. Трупы собирали в морги, устроенные в уцелевших школах, и опознавать их приходилось по обрывкам одежды, украшениям, татуировкам. Многие были обезображены до неузнаваемости, и десятки тел пришлось хоронить в братских могилах.
В Джонстаун немедленно хлынули журналисты, врачи и добровольцы со всей страны. Но самым организованным откликом стала миссия Американского Красного Креста, которую возглавила его основательница — шестидесятисемилетняя Клара Бартон. Она прибыла на место катастрофы через несколько дней после потопа, привезя с собой врачей, медсестёр, медикаменты, палатки и провизию. Для Бартон это была уже не первая катастрофа: она работала на полях сражений Гражданской войны, организовывала помощь жертвам наводнений, землетрясений и голода. Но в Джонстауне она столкнулась с вызовом такого масштаба, какого ещё не видела страна. Её команда развернула полевые госпитали, наладила раздачу пищи и одежды, занялась розыском пропавших без вести. Бартон оставалась в разрушенном городе более пяти месяцев — это была самая продолжительная гуманитарная операция в истории Соединённых Штатов на тот момент. Именно Джонстаунский потоп превратил Красный Крест из небольшой организации в мощную национальную службу реагирования на катастрофы.
Суд, который ничего не решил
Как только дым рассеялся и выжившие начали задавать вопросы, стало очевидно, что катастрофа не была простой случайностью. Расследование, проведённое инженерами, показало, что дамба была построена с нарушениями и что её последующие переделки, сделанные по заказу Южно-Форкского клуба, превратили её в смертоносную ловушку. Отсутствие работающего водосброса, проседание гребня, забитый дренаж — всё это напрямую способствовало разрушению плотины. Однако когда дело дошло до судебных исков, выяснилось, что потерпевшим не на что рассчитывать.
Против членов клуба было подано множество коллективных исков на миллионы долларов, но адвокаты миллионеров — а они наняли лучших юристов Филадельфии и Питтсбурга — построили защиту на простом аргументе: разрушение дамбы было «Актом Божьим», вызванным небывалым ливнем, а не недостатками конструкции. Суды, в том числе Верховный суд Пенсильвании, приняли этот довод. Ни один член клуба не заплатил ни цента компенсации. Никто не был привлечён к уголовной ответственности. Эндрю Карнеги, один из самых богатых людей мира, позже выделил средства на строительство новой библиотеки в Джонстауне, но никогда публично не признавал вины клуба. Общественное мнение, впрочем, вынесло свой вердикт: газеты клеймили «миллионеров-убийц», а карикатуристы рисовали джентльменов, лениво попивающих шампанское и сбрасывающих мусор в озеро.
Однако косвенные последствия для права и инженерии оказались колоссальными. Джонстаунский потоп наглядно показал, что в американском законодательстве существует чудовищный пробел: владельцы сооружений, разрушение которых приводит к массовой гибели людей, могли избежать ответственности, просто сославшись на погоду. В последовавшие десятилетия один за другим штаты начали принимать законы, ужесточавшие требования к строительству и эксплуатации плотин. Были введены обязательные инженерные инспекции, стандарты проектирования водосбросов и требования к страхованию ответственности. Джонстаун стал уроком, который повторяли в инженерных школах по всей стране: гордость и небрежность, помноженные на деньги, способны убить не хуже вражеской армии.
Память, врезанная в камень
Сегодня от старого Джонстауна почти ничего не осталось — город отстроили заново чуть выше по склону. На месте катастрофы работает Национальный мемориал Джонстаунского потопа, где можно увидеть остатки старого моста, восстановленную дамбу, фотографии и личные вещи погибших. В центре выставки стоит огромный валун, принесённый водой, — один из тысяч, которые, как снаряды, пробивали стены домов. В тишине музейного зала крутят список имён — две тысячи двести девять человек, в том числе четыреста девяносто шесть детей, — и голос диктора, как заклинание, повторяет их одно за другим. Где-то на дне реки Литл-Конемо, под слоем ила и времени, до сих пор лежат обгоревшие обломки поезда, который вода сбросила в воду, и камни с фундаментов домов, в которые никто уже никогда не вернётся.
И над всем этим, за много миль вверх по течению, среди леса, стоит пустое ложе бывшего озера Конемо — сухая котловина, заросшая травой, словно земля сама стыдится того, что здесь произошло. В дамбе до сих пор зияет та брешь, через которую полтора столетия назад вырвалась смерть. И когда идёт сильный дождь, каждый житель Джонстауна всё ещё бросает взгляд вверх по долине, помня, что однажды небо рухнуло, и вода взяла своё.