Сегодня — стоп-кран. Никаких забегов в горы. Никаких «дорог смертников» и лестниц для альпинистов. Только море, неспешные прогулки и созерцание всего, что проползёт мимо. Ногам нужен отдых. И я им его дам. Честное пивное.
Кстати, на третий день пребывания в этом раю для параноиков и любителей известняка я узнал шокирующую истину. Оказывается, гостей отеля к морю возит свежий микроавтобус Mercedes. Бесплатно! Регулярно! С кондиционером! И стопы, мать их, ломать не надо.
Я стоял, смотрел на этот автобус, и во мне боролись два чувства: уважение к чужому комфорту и лютая ненависть к собственной тупости. Три дня мы шли пешком, как пилигримы на Голгофу. А тут — садишься и едешь. Но… это уже не для нас. Мы — стальная порода. Мы — те, кто познал пыль на вкус. Хотя… может, когда-нибудь прокачусь. Когда ноги откажут окончательно. Наверх!
Мы снова спустились по тому самому «белому песку, который убивает кроссовки». Перешли мостик — и вдруг попали на улицу с обычным русским названием. Без абхазских шипений и гортанных взрывов. Просто — «Водопадная». Тишина, благодать. Справа и слева — кафе и отели. Отели поражали названиями, достойными отдельного стендапа: «Водопад» (оригинально), «Никополи» (звучит как древнегреческий полис, где варят вкусное вино), «Амза» (красиво, загадочно, наверное, «луна» или «утка»), «Райский уголок» (а вот это уже претенциозно, но если есть кондиционер — прощаю). И так далее. Мы не спеша добрели до первого интересного объекта. Потому что «не спеша» — это закон сегодняшнего дня.
Новоафонский музей боевой славы. Или зиккурат? Или то и другое? Я ожидал увидеть стандартный советский прямоугольник с красной звездой и списком погибших. А увидел… шумерский зиккурат. Вы не ослышались. Это здание, посвящённое грузино-абхазской войне 1992–1993 годов, выглядит так, будто его построили жрецы бога Энлиля, а потом пришли абхазы и сказали: «А давайте сверху колокол повесим».
Короткое описание для тех, кто не в теме. Многоярусное культовое сооружение — да, такое впечатление, что сейчас выйдет верховный жрец с кинжалом и принесёт в жертву барана. Но вместо этого внутри — экспозиция о войне. Ассирийские мотивы, смешанные с христианской звонницей. Уникальный синтез языческих и христианских архитектурных приёмов.
Стилобат — нижняя часть здания, служащая основанием. Именно там расположена музейная экспозиция. То есть вы заходите в подножье зиккурата и читаете про подвиги и трагедии. Символизм такой: война — это фундамент, а мир и вера — верхние этажи. Или наоборот? Спросите у архитектора.
Здание видно издалека. Оно светлое, как мемориал. Не чёрное, не серое — белое. Это необычно для военных музеев. Обычно они давят серостью бетона. Но самое интересное — первоначальное предназначение. Сперва это здание строили как нижнюю станцию канатной дороги к Новоафонскому монастырю на Иверской горе! Представляете? Планировалось, что туристы будут заходить в зиккурат, садиться в кабинку и улетать к монахам. Но что-то пошло не так. Построили, а канатку не запустили. И стояло здание заброшенным, пока не грянула война. А после войны его реконструировали в музей. Вот это поворот! Вместо фуникулёра — военная экспозиция. Вместо весёлых подъёмов — скорбные стенды. Судьба-злодейка.
Дальше — больше. Мы дошли до того места, мимо которого не может пройти ни один турист с фотоаппаратом. До «Ракушки». Не путать с макаронами. Это автобусная остановка. Но не простая, а памятник советского модернизма, который заставит плакать от восторга даже самых зашоренных критиков.
Факты, от которых едет крыша. Год постройки — 1967. Эпоха застоя, но архитектура — взлёт. Космос, футуризм, надежды на светлое будущее. И вот в Новом Афоне появляется остановка в виде гигантской ракушки.
Авторство — детектив хуже «Семнадцати мгновений весны». Официально числится Зураб Церетели. Тот самый, который подарил Москве Петра Великого и скандальный памятник. Легенда гласит, что «Ракушка» была его дипломной работой. Звучит красиво: молодой Зураб, мечты, бетон. Но есть и другие версии: называют архитектора Георгия Чахава, а авторство приписывают Зурабу Капанадзе, Зурабу Лежава и Нодару Малазония. Короче, Зурабов было много, и все хотели сделать красиво.
Строительство было сложным и дорогим, потому что изогнутые формы из бетона — это вам не панельку слепить. Но спустя годы оценили. Теперь это визитная карточка.
Железобетон и мозаика из кобальтового стекла. Такая мозаика не выцветает на солнце, не боится солёного ветра и выглядит как чешуя дракона. Когда солнце попадает, «Ракушка» переливается синим и голубым. Я постоял, посмотрел. Действительно красиво. Даже не верится, что это автобусная остановка, а не арт-объект за миллион долларов. Рядом всегда стоят маршрутки. И толпы туристов. И продавцы варёной кукурузы. И я, сжимающий в руке «Сухумское». Да, не осуждайте!
Иногда лучший отдых — это не лежать на пляже с закрытыми глазами, а идти не спеша, пялиться по сторонам и находить шедевры там, где их не ждёшь. Мы снова прошли мимо парка. К лебедям заглядывать не стали. Не потому, что они надменные твари (хотя это тоже). А потому, что у меня созрела новая миссия. Моя настоящая цель была проста, как три копейки: узнать, где хоть примерно останавливается мой вагон на эти две минуты. Ты выскакиваешь с чемоданом, оглядываешься, а платформа — километровой длины. И ты носишься как угорелый, пока проводница не засвистит, как индейский вождь. Вот и мне захотелось предусмотреть. Разведать. Забить точку на карте.
Я шёл, поглядывал на море, прикидывал дистанцию — и вдруг споткнулся (иносказательно) о архитектурное непонятство.
Прямо передо мной, в окружении субтропической зелени, торчала стена. Одна. Трапециевидная. Это была Псырцхинская башня. Её же называют Генуэзской. Хотя генуэзцев я там не заметил. Только мужика с собакой, который прошёл мимо и даже не посмотрел на тысячелетнюю историю. Вот что значит — уроженец. Для него башня — как для нас столб.
Короткая история длиной в тысячу лет (без скуки, с фактами):
Путь этой башни — как сценарий для исторического боевика. Её возвели в XI–XII веках. Да-да, она была частью оборонительной системы древнего города Анакопия. Она, кстати, была крупным торговым портовым центром и столицей Абхазского царства. То есть тут деньги крутились, кокосы, наверное, возили (ну или что там вместо кокосов). И башня защищала подступы со стороны моря.
Потом — тёмные века, всё забылось. А в XIX веке подтянулись монахи. Они пристроили к башне двухэтажную гостиницу для состоятельных паломников. Представьте: вы паломник, пришли к святым местам, а вас селят в средневековую башню с удобствами. Элитное размещение. Вид на море. И монашеский завтрак.
И тут начинается литературный угар. В этой гостинице останавливались:
Антон Павлович Чехов (в 1888 году). Тот самый, который сказал: «В человеке всё должно быть прекрасно». Интересно, как ему спалось в башне? Не писал ли он там «Даму с собачкой»? А может, просто выпил и пожаловался на сырость.
Константин Георгиевич Паустовский (в 1922 году). Певец русской природы, меланхолик. Он, наверное, сидел у окна, смотрел на бурную реку Псырцха и думал: «Как же красиво. А дописать не забуду».
Исаак Эммануилович Бабель (тоже в 1922 году). Автор «Одесских рассказов», мастер короткой фразы. Он бы точно оценил лаконичность башни. Стоит себе стена с окнами — и ничего лишнего. Как его рассказы.
Три классика. Одна башня. А я тут со своими вечными поездатыми проблемами. Советская власть использовала комплекс как корпуса санатория «Абхазия». Потому что если есть гостиница — значит, до кучи санаторий. Лечили там, видимо, нервы. Недавно башню отреставрировали. Положили новую кровлю, сделали внутреннюю отделку в средневековом стиле. Кладку частично восстановили старым кирпичом, который нашёлся в руинах. Молодцы. А я стоял рядом, смотрел на рельсы и думал: всё проходит. Дачи, лебеди, санатории, даже Зураб Церетели с его ракушкой. А башня — нет.
Топаем дальше. Пейзаж не меняется. Справа — бесконечное море и рестораны, где пахнет жареной бараниной и отчаянием туристов, которые забыли крем от загара. Слева — частный сектор и магазинчики. Всё как у людей.
Про рынок — молчок. Я заходить не стал. Там, конечно, есть всё: домашние сыры (вкусные, но жирные), орехи (скорлупа будет везде), мёд (проверяйте, чтобы не сахарный сироп) и чача (та самая, от которой слезают ресницы). Местные вина — но, мой друг, будь осторожен. Секрет: многие продавцы закупают товар в Краснодаре. Да-да, вы приехали в Абхазию за абхазским, а вам впаривают кубанское. По-настоящему местные — только фрукты. И то, если бабка не врёт.
Дошли. Железнодорожная станция «Новый Афон». Я бы переименовал её в «Утраченная красота». Звучит как название японского фильма про самурая, который потерял катану. Но, говорят, в 2025 году её начали активно восстанавливать. Занавес, ура, все хорошо. Значит, придётся снова ехать и смотреть. Как будто мне нужен повод.
Немного истории (без нытья, но с грустинкой).
К середине 1960-х годов советские чиновники (видимо, после хорошего обеда) поняли: курортный Новый Афон нуждается в настоящем вокзале. Не в будке с кассиршей, а во дворце. Объявили всесоюзный архитектурный конкурс. Представляете? Почти двести проектов прислали со всего Союза. Архитекторы завалили начальство бумагой, чертежами и макетами. Победил один. И тот определил тот облик, который мы знаем сегодня — или, скорее, который мы можем представить, глядя на руины.
1967 год. Строительство завершено. Вокзал торжественно открыли и сразу же дали народное прозвище — «дворец». Сейчас объясню, почему.
Архитектурный оргазм (бывший). Это неоклассический стиль, близкий к сталинскому ампиру, но с более лёгкими, «курортными» чертами. Как если бы Сталин сказал: «Хочу колонны, но чтобы не давили, как в мавзолее». Центральный объём — ротонда. Круглый зал, увенчанный куполом. Вы входите и должны ахнуть. Сейчас вы ахаете от разрухи, но концепция ясна. Десять мощных белых колонн опоясывают ротонду. Они стоят до сих пор. На них приятно опереться спиной, когда ждёшь поезд и вспоминаешь, зачем вообще сюда приехал. Между колоннами — высокие арки. Изначально через них открывался панорамный вид на Чёрное море. Сегодня этот вид частично застроен каким-то сараем. Спасибо, неизвестный архитектор сарая. От ротонды в стороны отходят два симметричных крыла — там были залы ожидания и служебные помещения. Сейчас там живут голуби и ветер.
Внутреннее убранство — отдельная песня. Пол был выложен мозаикой. Причём рисунок был настолько необычным, что один путешественник (видимо, впечатлительный) назвал его «каббалистическими знаками». Представьте: смотрите под ноги, а там — масонские символы, древние руны и, возможно, чертёж летающей тарелки. К сожалению, оригинальный пол почти не сохранился. Но остатки мозаики ещё можно разглядеть — если сильно прищуриться и пить местное.
А потом — война.
1992 год. Грузино-абхазский конфликт. Жизнь на станции замерла. Вокзал перестал принимать пассажиров в прежнем режиме. Здание оказалось бесхозным. Представьте себе «дворец», у которого выбили стёкла, облупили колонны, а интерьеры медленно превращаются в археологический слой.
Десятилетиями эта красота стояла с дырами вместо окон. Для многих путешественников (включая меня), которые проезжали мимо на поезде, заброшенный «дворец» создавал странный контраст с роскошной природой Абхазии. Пальмы, море, горы — и посреди всего этого колоннада, похожая на челюсть умершего динозавра.
Я погрустил. Прошёлся по ротонде, потрогал колонны (тёплые, несмотря на разруху), заглянул в проломы стен. Внутри было прохладно, пахло пылью, сухим бетоном и какой-то утраченной мечтой. Вот оно — место, где когда-то пассажиры в костюмах с галстуками покупали газировку с сиропом, а пол под ногами светился каббалистикой. Теперь — только эхо и мои шаги.
Но меня ждал поезд. Я переключился на инженерную задачу. Минут через двадцать из-за поворота показался состав. Старый, уставший, но живой. Поезд замедлился, пыхнул тормозами. И — о чудо! — мой вагон остановился ровно напротив меня. С точностью до сантиметра. Я чуть не расцеловал машиниста, но не стал — он выглядел сурово. Итог: влезть успели все. Но, скорее всего, они попёрлись с чемоданами через весь состав, пихаясь локтями и проклиная свою нерадивость.
Сегодня — всё. Точка. Обед. И не простой, а такой, после которого хочется завещать своё тело науке. Айлардж с первым сыром. Для непосвящённых: это абхазское чудо-юдо. Что-то среднее между супом, соусом и молитвой. Чахохбили — курица, томаты, специи, счастье. Острое, сочное, такое, что пальчики оближешь — и обожжёшься, но это приятно. Соленья. Хрусткие, злые, как та тётя на рынке. И бутылочка «Саида Званбая». Вино. Не «Киндзмараули» из краснодарского пакета, а настоящее, абхазское, с характером, как у того кассира-медведя из заповедника. Пьёшь — и чувствуешь, как по венам течёт не столько алкоголь, сколько история.
А потом — сон. Под зонтом. У бассейна. И мой храп разнесётся выше гор. Говорят, в прошлый раз я спугнул стаю перелётных птиц. Туристы будут креститься и искать беруши. А я буду видеть сны.
#абхазия #отпуск #отдых #путешествие #черноеморе #новыйафон #псырцхинскаябашня #зиккурат #ждвокзал #ракушка