С раннего утра в квартире пахло не свежесваренным кофе, а застоявшимся табаком и подступающей бурей. Эта горькая взвесь, казалось, въелась не только в шторы, но и в сами стены, замедлив здесь ход часов. Сцена разыгрывалась далеко не впервые — одна и та же мелодия, которую крутили на повторе уже долгие годы.
Геннадий Сергеевич давно сорвал голос и теперь только багровел, тяжело пыхтя, точно перегретый чайник. Махнув рукой в сердцах, он ретировался на лоджию. Защелка лязгнула коротко и зло — будто кто-то передернул затвор.
Подхватила знамя мать. Её излюбленным приемом была не открытая злость, а тонкое искусство вызывать у дочери чувство вины. Она театрально приложила обе руки к груди, оберегая то самое «надорванное» сердце под складками халата.
— Полюбуйся-ка! — голос её дрогнул от подступающих слез. — До чего ты довела папу! Уже третью смолит без перерыва! Тебе ведь известно — у него и сосуды, и давление. А тебе все равно. Думаешь только о себе. Мы свою семью построили, мы знаем, как надо, а ты от наших советов нос воротишь.
Лариса застыла посреди гостиной. Внутри тонко звенела струна — натянутая до предела, готовая вот-вот лопнуть. Двадцать пять лет, под её началом целая лаборатория на солидном фармацевтическом комбинате — а здесь, в стенах отчего дома, она в считанные секунды снова делалась провинившейся школьницей.
— Мама, — она старалась держать ровный тон, хотя голос то и дело срывался, — вы свое уже отжили. Так позвольте мне прожить свое. По-своему. Пусть я набью шишек, пусть оступлюсь, но это будет моя жизнь.
Мать охнула, словно ей залепили звонкую пощечину. Желание дочери жить самостоятельно она расценивала как чистейшую неблагодарность.
Сборы на дачу обернулись настоящим противостоянием. Мать раздраженно хватала вещи и яростно уминала их в сумку, будто свитера и блузки чем-то перед ней провинились. Лариса подошла с утюгом в руке.
— Уже остыл, я следила, — проговорила она нарочито буднично, надеясь увести разговор в безобидное русло. — Можно убирать.
Это был осторожный жест мира, попытка зажечь маленький огонек разумного посреди эмоционального шторма. Мать на мгновение замерла — а потом нарочито перевернула сумку, вывалив все на диван. И принялась перекладывать заново — медленно, аккуратно, разглаживая каждую складку. Без единого слова она ясно давала понять: «Смотри и учись. Видишь, как я надрываюсь ради семьи, которую ты разваливаешь?»
Лариса вздохнула и молча начала подавать ей одну вещь за другой. На секунду показалось, что туча проходит стороной — но это была лишь передышка перед новым ударом.
— Веня — это золотая партия, — заговорила вдруг мать, аккуратно складывая футболку. — Голова на плечах, будущее обеспечено. Да и семья какая! Папа с его отцом дружат не первое десятилетие. Это надежная гавань, Лариса. Настоящий союз. Будешь жить — горя не знать.
Лариса возвела глаза к потолку. Снова та же песня.
— Мам, мне за кого выходить-то — за Веню или за его отца? — не сдержалась она. — А может, прямо за их совместное предприятие штамп поставить?
— Прекрати кривляться! — оборвала мать. — Парень собой хорош. Прямо Ален Делон!
— Он приторный до тошноты, — отрезала Лариса. — Слащавый позер, влюбленный в собственное отражение. С ним и поговорить-то не о чем — кроме него самого. Не пойду я за такого. Даже если он на земле останется единственным мужчиной.
Мать с размаху бросила в сумку последнюю кофту, вскочила, шарахнула дверцей шкафа и решительно прошагала на кухню. Оттуда сразу же послышалось знакомое позвякивание стеклянного пузырька и потянуло аптечным запахом. Лариса осталась посреди комнаты одна. Внутри сцепились две силы: давняя, въевшаяся под кожу привычка корить себя за мамины капли — и трезвое, холодное осознание, что дальше так нельзя. Чувство, будто её, как бандероль, пытаются всучить незнакомому человеку, перевалило все границы выносимого.
«Все. Уезжать. Срочно, — стучало в висках. — Иначе тут не выжить».
Дорога на дачу превратилась в мучительный ритуал. В машине стояла тишина — густая, ватная. Отец впился взглядом в дорогу, мать подчеркнуто отвернулась к боковому стеклу, всем своим обликом изображая жертву. Но Геннадий Сергеевич, для которого эта свадьба была удачным деловым партнерством, долго хранить молчание не умел — особенно когда его план шел трещинами.
— Зря ты артачишься, Лариса, — буркнул он, не отрывая взгляда от трассы. — Павловы — основательные люди. Парень с деловой хваткой. Тебе уже двадцать пять, время-то идет. Чего ждешь? Что прискачет белый конь с принцем сверху?
— Папа! — Лариса резко подалась с заднего сиденья вперед. — Тормози немедленно!
— Чего тебе? — отец от удивления сбавил ход.
— Сказала же — останови! Я выйду здесь. Доберусь автостопом, на электричке, да хоть пешком пойду — но больше ни секунды этих разговоров! Мне двадцать пять, а не пять!
— Истеричка, — констатировала мать, не поворачивая головы. — Бабкина порода.
— Ну и пусть истеричка! — взорвалась Лариса, захлестнутая дикой, отчаянной волной. — И вот что я вам скажу! Я лучше у заводской проходной первого попавшегося работягу за рукав схвачу! Кого угодно! Пусть это будет грузчик, пусть дворник — но это будет МОЙ выбор! Слышите? Только мой!
Родители оцепенели. Угроза прозвучала так несуразно, что отец даже поперхнулся очередной репликой. До дачи доехали в полной, как в склепе, тишине. Выходные, разумеется, провалились с треском. Мясо обуглилось — отец, нервничая, забыл о решетке. Половину продуктов так и оставили в городском холодильнике. Рыбалка не пошла. Все буквально валилось из рук. Тяжелое раздражение въелось даже в редкие минуты отдыха, как ржавчина в металл.
Понедельник встретил низким серым небом и привычным заводским гулом. Отец доставил Ларису к воротам, но перед тем как открыть дверь, выпустил последний залп.
— Сегодня у Павловых ужин. Веня тоже будет. К семи чтобы как штык. Оденься прилично и не вздумай задерживаться.
Это была не просьба, а приговор. Лариса замерла, стиснув ручку двери. Внутри бушевало пламя — но место истерики уже занимала спокойная, отточенная как лезвие злость.
— Хорошо, — отчеканила она, и в голосе зазвенел металл. — Буду.
Дверь захлопнулась с таким размахом, что солидная иномарка качнулась на рессорах. Лариса, не оглядываясь, направилась к проходной.
День, как и обещал, оказался из ряда вон. Лариса балансировала на грани, а мир, словно сговорившись, добивал ее по мелочам. Сначала она с разгону задела бордюр носком своих любимых ботинок — и на гладкой коже расцвела безобразная белесая царапина.
Дальше взбунтовалась автоматика: пропуск не считывался. Лариса нервно повторила движение и навалилась плечом на тяжелую вертушку — но турникет встал намертво. Металлический рычаг чувствительно ударил в бедро, каблук подломился, и она почувствовала, как заваливается назад, отчаянно ловя руками воздух.
Падения не случилось.
Сильные ладони подхватили её точно вовремя, поставили обратно на ноги и придержали за локти, не давая снова потерять равновесие.
— Спокойнее, спокойнее, — произнес у самого уха ровный голос с теплой смешинкой. — Понедельник, конечно, штука коварная, но кадры калечить из-за этого не обязательно.
Лариса развернулась — пунцовая от смущения и злости одновременно. Перед ней стоял молодой мужчина. Поношенная рабочая роба, утомленный вид — но лицо живое, осмысленное, и в глазах прыгают веселые чертенята. Обычный парень из цеха.
В голове у неё что-то щелкнуло — будто провернулся ключ в замке. Вся картина сложилась мгновенно. «Простой работяга». Полная противоположность глянцевому, выхолощенному Вене. Идеальный кандидат на сегодняшний вечер.
— У вас вечер свободен? — выпалила она прежде, чем успела сообразить, что творит.
Парень удивленно приподнял бровь, но локти её не отпустил.
— Мы с вами и парой слов не обменялись, а я уже разбил вам сердце? — насмешливо протянул он. — Меня зовут Максим.
— Лариса, — она перевела дух, стараясь придать голосу твердости. — Максим, мне очень-очень нужно, чтобы вы сегодня пришли со мной на ужин. К моим родителям. Это… дело принципа. Бунт, можно сказать. Мне срочно нужен жених. Понарошку. Всего на один вечер. Очень вас прошу.
Максим смотрел на неё внимательно, без какой-либо двусмысленности. Усмешка постепенно сменилась мягким любопытством.
— Стало быть, спасти вас от неминуемой беды?
— Все подробности — за обедом. В столовой? — она кивнула в сторону турникета, у которого уже собирался хвост из спешащих сотрудников. — А то мы с вами тут пробку устроим.
В заводской столовой стоял знакомый перестук ложек и приглушенный шум разговоров. Лариса с подносом в руках — салат, компот — лихорадочно высматривала Максима в толпе. Волнение подкатывало к горлу. «С ума сошла? Я даже фамилии его не знаю».
Он сидел у окна, перед ним уже белели опустевшие тарелки. Завидев её, он приветственно махнул рукой.
— Садись, заговорщица, тут место есть.
— Я переживала, что ты не придешь, — призналась Лариса, опускаясь напротив.
— Чтобы предлагать руку и сердце незнакомцу, нужна определенная отвага, — улыбнулся он. — Давай сразу на «ты». Так и роль безумно влюбленных играть будет легче.
Они быстро обменялись телефонами, Лариса наспех продиктовала адрес. Максим слушал сосредоточенно, кивал, запоминал. В авантюру он влился без единого уточняющего вопроса — будто всю жизнь готовился сыграть липового жениха.
— Слушай, — она отодвинула в сторону так и не тронутый стакан с компотом. Внезапно появилось желание выложить этому случайному человеку все как есть. — Тебе стоит понимать, во что ты ввязываешься. Мои родители — это отдельная история. Папа — человек жесткой деловой хватки, мама — в прошлом чиновница и до сих пор ведет себя как командарм. Они вбили себе в голову, что мне срочно нужен муж. Подобрали «достойную кандидатуру». Сын папиного компаньона. Капиталы сливаются, позиции на рынке крепнут — все довольны. А этот Веня… он внутри пустой. Чувства его не интересуют, его устраивает чисто коммерческая часть. Меня — нет.
Она помолчала, проглатывая ком, вставший поперек горла.
— Они меня продают, Максим. Как племенную кобылу с родословной. По хорошей цене, в надежные руки, с печатью качества. Только согласия моего никто не спрашивал — хочу ли я вообще быть товаром. Я просто хочу заставить их остановиться. Понять, что я не строчка в их инвентарной описи.
Усмешка с лица Максима пропала.
— Понял я тебя, — произнес он негромко. — И, поверь, понимаю гораздо лучше, чем ты думаешь. У меня своя история с подобными «семейными планами на ребенка». Так что в семь буду как штык.
Когда он ушел, Лариса осталась один на один с остывающим супом — и вдруг с какой-то режущей ясностью поняла одну вещь. То, что разворачивалось у нее в семье — это никакая не гиперопека. Не родительское беспокойство, не отголоски патриархальных взглядов. Это был самый настоящий захват чужой жизни.
Все, что её родители выдавали за советы, на деле оказывалось мягким, но методичным выкручиванием рук — красиво обернутым в фантик «мы же тебе только лучшего хотим». Лариса, которая всю жизнь считала себя удобной и сговорчивой, ощутила сейчас, как внутри поднимается холодная волна гнева. Возврата уже не было — соглашаться и поддакивать она физически не могла.
Когда перерыв закончился и столовая опустела, а из цехов вновь донесся гул станков, на неё обрушилась запоздалая паника. Все случилось чересчур быстро. Она, начальник лаборатории, взрослый человек на солидной должности, втянула в свой балаган совершенно постороннего парня.
«Точно умом тронулась, — стучало в голове. — Это же бред какой-то».
Боевой дух, продержавший её на ногах последние полчаса, выветрился, и его место заняла вязкая тревога перед предстоящим вечером.
«Хватит, — приказала она себе, шагая к выходу. — Минимальная задача — дотянуть до конца ужина. Просто выдержать, показать характер, а после расстанемся».
Максим снова казался ей просто незнакомцем, человеком из толпы. Никаким романтическим флером тут и не пахло — только голый расчет. Она использовала его как живую защиту, как тяжелый аргумент в споре, и от мысли, что превратила человека в инструмент, на сердце стало муторно.
Вечером, забираясь в отцовскую машину, Лариса нацепила на лицо равнодушие. Она старалась держаться вызывающе, но руки, спрятанные глубоко в карманы пиджака, выдавали её мелкой дрожью. В салоне иномарки висел запах дорогой кожи и разлитого в воздухе напряжения. Геннадий Сергеевич не произносил ни слова, но это было то самое тяжелое молчание командира перед боем. Лариса упорно глядела на улицу и собиралась с духом.
— Кстати, к ужину будет гость. Мой жених, — обронила она будничным тоном, не отрывая взгляда от пейзажа за стеклом.
Геннадий Сергеевич так дернул руль, что машина вильнула чуть ли не на встречку. Он рывком развернулся к дочери, глаза его округлились.
— Кто будет? — переспросил он так, словно ослышался.
— Жених. С нашего же завода, кстати.
Впервые она ничего не объясняла, ни перед кем не оправдывалась, не ждала разрешения — она просто ставила перед свершившимся фактом.
Отец не разразился криком. Он словно щелкнул внутренним замком, превратился в наглухо запертый сейф. Оставшийся отрезок дороги они проехали в звенящей пустоте, которая давила на уши хуже любой ругани. Геннадий Сергеевич, налившийся кровью от усилия сдерживаться, не сводил глаз с дороги. Лариса прекрасно знала: это лишь временное затишье, дома её ждет второй акт пьесы — теперь уже с матерью в главной роли. Но поворачивать было поздно — мосты горели у неё за спиной.
В десять минут восьмого тишину квартиры рассек резкий голос домофона. Родители обменялись взглядами: блеф материализовался. Дать задний ход было невозможно. Дверь распахнулась, и спектакль, поставленный самой Ларисой, начался.
Максим перешагнул через порог с пышным букетом темно-бордовых роз в руках. Цветы выглядели до неловкого роскошными для его непритязательного облика и слишком вызывающими для этого вечера.
Мать, занявшая боевую позицию заранее, приняла букет с натянутой, словно нарисованной улыбкой. Её взгляд просканировал гостя с дотошностью специалиста: костюм аккуратный, но недорогой, локти чуть лоснятся от долгой носки, ботинки начищены до блеска, но повидали виды.
«Бедняк, — констатировала она с холодной точностью. — Простой работяга. Ничтожество. И ради этого…»
Сдержанным жестом она проводила Максима в гостиную, где сверкал хрусталь и красовался стол, накрытый совсем для других людей.
Ужин был сервирован с купеческой щедростью: черная икра, осетровый балык, утка с яблоками, замысловатые холодные закуски. Все это пиршество кричало о статусе и финансовых возможностях семьи. Максим в скромном пиджаке смотрелся на этом фоне как чужеродный элемент, как сбой в безупречно настроенной системе.
Лариса считала это в одно мгновение. И сразу же сделала встречный ход: подчеркнуто взяла Максима под руку и усадила рядом с собой, во главе стола. Это был одновременно жест защиты и открытого вызова.
Минут через десять домофон ожил вновь. Прибыли Павловы.
Они зашли с самоуверенностью людей, у которых все давно решено и подсчитано. Мать Вени уже мысленно тетешкала будущих внуков, отец готовился к обстоятельной деловой беседе под рюмочку коньяка, а сам Веня вышагивал чуть впереди родителей с легкой, снисходительной улыбкой триумфатора.
И эта улыбка медленно сошла с его губ.
В гостиной, на месте, отведенном жениху, рядом с Ларисой сидел совершенно другой мужчина.
Не Веня.
Кто-то посторонний.
В комнате повисла такая тяжелая, неуклюжая пауза, что её невозможно было свести к простой заминке. Глаза присутствующих метались по треугольнику: Лариса — Максим — Павловы. Сложить эту картинку в единое целое не удавалось.
— Простите… — прервала молчание мать Вени. — А этот молодой человек — кто будет?
Лариса улыбнулась — спокойно, даже немного свысока.
— Это Максим. Знакомьтесь. Мой будущий супруг.
Реплика обрушилась в тишину, как тяжелый камень в озеро.
Павловы озадаченно переглянулись. Лицо Венина отца помрачнело. Сам Веня медленно опустился на ближайший стул, не сводя с Ларисы взгляда — обиженного, тяжелого, злого. Он словно впервые увидел её — не приложением к выгодному контракту, а живой, привлекательной и независимой женщиной. Которая досталась не ему.
Ужин превратился в настоящее испытание. Стук ножей и вилок о фарфор звучал в гнетущем безмолвии оглушительно. Старшие Павловы без аппетита ковыряли еду, пытаясь поддерживать видимость светской беседы. Но фасад трещал по швам. Веня к тарелке не притронулся — он буравил Максима взглядом, в котором читалась брезгливая злоба законного наследника к самозванцу, посягнувшему на его трон.
— А чем вы занимаетесь, Максим, если не секрет? — медовым голосом поинтересовалась мать Ларисы, накладывая себе очередную порцию закуски.
Внешне вежливый вопрос был щедро смазан ядом. Лариса внутренне напряглась.
— Я работаю наладчиком, — ровно произнес Максим, не опуская глаз. — В сборочном цехе.
Это признание застыло в воздухе плотным сгустком. Максим не вилял, не пускался в путаные объяснения, не пытался приукрасить свое ремесло. Он выдал правду со спокойствием прирожденного аристократа.
— Наладчик, значит? — Веня откинулся на спинку стула и коротко хохотнул. — Что ж, у каждого своя роль. Кому-то крутить болты и марать руки, чтобы кто-то другой мог решать масштабные задачи.
Снобизм его слов был настолько откровенным, что Ларисе захотелось вылить содержимое своего бокала прямо ему на накрахмаленную сорочку. Однако Максим выпад словно не заметил. Он лишь чуть тронул губы улыбкой — и на фоне этого ровного спокойствия раздражение Вени выглядело пустым и мелочным.
Конец вечера наступил скомканно и резко. Десерт уже подали, но воздух в комнате стал невыносим. Чтобы хоть немного сгладить неловкость, мать Ларисы предложила перейти к чаю — но Павловы уже разворачивали отступление по всем правилам.
— Ах, простите, голова раскалывается… Видимо, к перемене погоды, — громко заявила мать Вени. — Нам, пожалуй, пора.
Это была привычная отговорка, дающая возможность ретироваться без лишних слов. Отец Вени тут же вспомнил про ранний подъем и далекую дорогу. Сам же Веня поднялся молча, демонстративно не глядя на Ларису, и лишь напоследок одарил Максима ледяным, уничижительным взглядом.
Грандиозный план объединения семейств рассыпался прямо у них на глазах, и гости спешно покидали поле боя. Прощание в прихожей вышло сухим и казенным — словно подводили черту под неудавшейся коммерческой сделкой, а не под дружеским ужином.
Максим вышел вслед за гостями. Он искренне поблагодарил хозяев за прием и учтиво поцеловал руку матери Ларисы. По сравнению с Веней, что-то невнятное буркнул себе под нос и растворился, этот жест прозвучал особенно благородно.
Лариса набросила пальто и шагнула за порог.
— Ты-то куда? Еще и провожать его собралась? — всплеснула руками мать.
— Просто пройдемся немного, — буднично ответила дочь. — Мне надо подышать.
Мать застыла в дверном проеме, рассеянно глядя на свою кисть. Внутри схлестнулись противоречивые чувства. Невольно она проводила сравнение: с одной стороны — лоснящийся, но пустой и грубоватый Веня, с другой — этот скромный, но безукоризненно воспитанный молодой человек.
«Манеры — что надо, — мелькало у неё в мыслях. — Деликатный. Только ведь без гроша за душой! Беднота».
На улице было свежо, и ночная прохлада приятно холодила разгоряченное лицо. Они с Максимом неторопливо двинулись по парковой дорожке вдоль чугунной ограды.
Шагая рядом, Лариса с удивлением заметила, что её ладонь лежит на его локте сама собой — без какой-либо неловкости. Не приходилось ни играть роль, ни взвешивать каждое слово, ни следить за тем, как держится спина. Рядом с этим человеком, с которым она была знакома буквально считанные часы, оказалось до странного спокойно.
— Ты сколько уже на заводе? — спросила она, опустив взгляд на тротуар.
— Скоро третий год пойдет, — отозвался он.
— И как, нравится дело?
— Вполне. Понимаю, что и зачем делаю. Вижу плоды своего труда. И знать, что от твоих рук реально что-то зависит, — это приятно.
Лариса кивнула, помолчала, а потом, будто бросаясь в ледяную воду, призналась:
— А я начальник лаборатории.
И тут же смущенно пояснила:
— Это не для того, чтобы похвастаться. Просто… не хочу никаких недомолвок между нами.
Максим повернул голову и улыбнулся — открыто, без капли зависти или удивления.
— Ну, выходит, начальство, — заключил он. — На службе, так и быть, буду блюсти субординацию. А вне работы мы просто двое — мужчина и женщина.
Какое-то время шли молча, прислушиваясь к шуршанию опавшей листвы под подошвами.
— Ну так что? — вдруг хитро прищурился Максим. — Не жалеешь?
Лариса остановилась и вопросительно посмотрела на него.
— О чем именно?
— Ну как же, — он развел руками. — Партия-то была — мечта. Перспективный, симпатичный, родители в восторге. Этот, как его, Веня?
Она усмехнулась и решительно качнула головой.
— Ни на грамм. Не жалею.
Помолчав, она прибавила уже без всякого ерничества, серьезно:
— Ты мне нравишься гораздо сильнее.
Шутливая мина сошла с его лица, он посмотрел на неё долго и внимательно.
— Это что, серьезно?
— Серьезно, — твердо отозвалась Лариса. — С тобой просто. Спокойно. И как-то по-настоящему. Я не загадываю, что из этого получится, но если решать мне — я выбираю тебя.
Он усмехнулся, но в уголках глаз появилось тепло, а не прежняя ирония.
— Ну что ж, давай рискнем, — сказал он просто. — Без громких обещаний, без всяких гарантий. Просто посмотрим, что выйдет.
— Давай, — также легко согласилась она.
Он наклонился к ней, и поцелуй вышел совсем не наигранным. Тихий, уверенный, он стал тем самым подтверждением договора, который они даже не успели сформулировать словами. На несколько секунд парк, фонари, шорох листьев — все вокруг словно перестало существовать.
Когда они чуть отстранились друг от друга, между ними снова повисла тишина — но теперь она была не тягостной, а наполненной. Максим вдруг тяжело перевел дыхание, и его лицо сделалось серьезным, почти напряженным.
— Прежде чем мы пойдем дальше, — произнес он, не отводя взгляда, — мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно.
Лариса насторожилась, но кивнула.
— Слушаю.
— То, как я выгляжу, как живу… это, по сути, маскировка, — медленно начал он, подбирая выражения. — Нет, я и правда живу именно так — это не игра. Но дело в том, что мой отец — крупный предприниматель. Ему принадлежит холдинг. И завод, на котором мы с тобой работаем — лишь маленький кусочек его владений.
Лариса моргнула, пытаясь уложить услышанное в голове.
— Вот это да, — выдохнула она искренне. — Никак не ожидала.
Максим усмехнулся уголком рта — криво.
— Пару лет назад я отреагировал примерно так же. Только без всякой радости — когда он принялся расписывать мою судьбу. Папа решил, что пришло время «достойно» меня женить. На дочке его партнера. Холеная фарфоровая статуэтка в брендах с головы до ног, рядом с которой даже о погоде говорить — мука.
— И как ты поступил? — нахмурилась Лариса.
— Сказал — нет. Был колоссальный скандал. Отец людей привык воспринимать как пункты в активах.
— Поставил тебе ультиматум? — догадалась она. — Или по-его, или на выход?
— Угадала. Я выбрал выход.
Лариса покачала головой, глядя на него уже совсем иначе.
— Ну ничего себе ты упертый…
— Ушел в чем стоял. Бросил ключи от машины, заморозил карточки, отказался от любых денег. Снял убогую однушку на окраине города, устроился наладчиком, пересел на общественный транспорт. Отец был стопроцентно уверен, что через пару недель прибегу проситься обратно.
— Но ты не прибежал.
— И не собираюсь, — отчеканил Максим. — Я доказал — в первую очередь себе — что справлюсь сам.
Она смотрела на него так, словно знакомилась заново.
— Значит, вся эта твоя «бедность» — это…
— Это мое сито, — пояснил он. — Единственный способ разобраться, кто со мной рядом находится. Человеку нужен я сам или капиталы моего отца?
Лариса шумно выдохнула и вдруг рассмеялась.
— Знаешь… теперь многое встало на свои места.
— Не хотелось начинать с обмана, — тихо добавил он. — Но и сходу выложить тоже не мог. Теперь у тебя полная картина.
Она шагнула ближе, оказавшись с ним почти вплотную.
— Спасибо, что не утаил. Правда.
Он вопросительно приподнял бровь.
— Ну и какой приговор?
— А мне всё равно, — пожала плечами она. — Хоть наследник, хоть наладчик.
Дальше события понеслись стремительно. То, что задумывалось как одноразовая дерзкая выходка, очень быстро превратилось в уютные ежедневные мелочи: совместные вечера, неспешные прогулки, переезд Ларисы в его непритязательную съемную квартирку. Ей было неважно, где находится крыша над головой — главное, что под ней он. Через полгода поход в ЗАГС стал не каким-то порывистым решением, а закономерным итогом их отношений.
Звонок отцу Максим сделал накануне подачи заявления. Тот ответил с привычной ехидцей в голосе.
— Ну что, революционер? Наигрался в простой народ? Деньги, надо полагать, кончились?
— Свои деньги оставь себе, пап, — невозмутимо ответил Максим. — Я женюсь.
— Опять? И на ком теперь? Очередная любительница чужих миллионов?
— Не угадал. Мы снимаем хрущевку, ездим маршрутками, и о твоих счетах она не имеет ни малейшего представления. Она выбрала меня, понимаешь? Меня — а не твой холдинг.
В трубке наступила гробовая тишина. Стальной магнат, привыкший в любых отношениях вычислять подвох, впервые остался без аргументов. Сын переиграл его подчистую. Отцу пришлось сложить оружие.
Свадьба отгремела на весь город. Двое отцов, столкнувшись лицом к лицу, поначалу настороженно ходили вокруг друг друга, словно встретившиеся в одной тайге звери, а потом неожиданно для всех развернули негласное состязание — кто больше потратит. Лариса в белоснежном свадебном платье будто скользила над всем этим парадом тщеславия — ясная и совершенно счастливая.
Когда микрофон оказался в руках Геннадия Сергеевича, он поднялся с заметным волнением. Окинул взглядом гостей, посмотрел на дочь, потом на зятя, затем на свою супругу.
— Похоже, я просто старый дурак, — неожиданно произнес он в притихший зал. — Думал, что разбираюсь в жизни, что лучше всех знаю, как правильно. А оказалось, что любовь — единственная по-настоящему твердая валюта, которую никакая инфляция не съест. Будьте, дети, счастливы. Вы оказались поумнее нас.
Он наклонился к жене и крепко поцеловал её, тайком смахнув со щеки слезу.
Мать Ларисы сидела рядом, наблюдая за дочерью и за состоятельным сватом. Она пригубила шампанское и совсем тихо, чтобы никто не разобрал, выдохнула — с огромным облегчением:
— Слава богу, — прошептала она. — Все-таки рай оказался не в шалаше.