Её называли ведьмой, шарлатанкой, генералом в юбке и святой. Она тонула в колодце, была погребена под обломками потолка, теряла сознание в землетрясениях — и возвращалась. Каждый раз — с новым знанием. О том, что там. И о том, зачем мы здесь.
Девочка, которую смерть не брала
Кубань, конец 1940-х. Маленькая Женя Давиташвили бежит к колодцу — следом за братом, которого только что туда уронила «нечеловеческая сила». Не раздумывая — прыгает следом.
Её вытащили через десять минут.
Лёгкие были сухими. Ни капли воды. Как будто она не тонула — а просто побывала где-то ещё.
Женя потом рассказывала, что видела из колодца светящиеся коридоры. Людей. Непонятные существа. Что-то тёплое и не страшное — совсем не то, чего ждёшь от тёмной воды под землёй.
Потом был школьный класс, где на неё обрушился кирпичный потолок. Потом — землетрясение. Потом — ещё что-то, чему нет слова в обычном словаре.
Односельчане говорили: «шидда». Ведьма.
Мальчишки бросали камни.
А девочка росла. И с каждым «возвращением» — знала чуть больше.
Отец, который показал звёзды
Юваш Сардис — отец Джуны — был необычным человеком. Ассириец, потомок древнего рода, работал обычным экономистом. Но однажды привёл маленькую Женю на улицу ночью, поднял голову к небу — и она вдруг почувствовала, что живёт одновременно в тысяче разных миров.
Не испугалась. Просто — почувствовала.
Отец знал о её даре раньше, чем она сама. И предсказал собственную смерть — задолго до того, как она пришла. Именно так: назвал день, попрощался — и умер в назначенное время.
Но умер — не исчез.
Мёртвый отец в живой толпе
Тбилиси. Джуна работает официанткой в кафе. Молодая, смешливая, ловкая с подносом. Мечты о целительстве — где-то далеко, за суетой смен и чаевых.
Однажды в кафе зашла группа туристов. Обычная — таких здесь каждый день. Но один человек вёл себя странно: прятал лицо, отворачивался именно тогда, когда Джуна смотрела в его сторону.
Когда группа уходила, он обернулся.
Это был её отец. Умерший. Стоял в дверях — живой, в толпе живых — и смотрел на дочь с укоризной. Она не услышала слов — она услышала мысль:
«Дочь моя, ты занята не своим делом. Вспомни, зачем ты пришла сюда».
Он растворился в людском потоке.
Джуна положила поднос. И начала вспоминать — зачем пришла.
Сон, который был не сном
Было ещё одно явление — раньше, в ту пору, когда она только вернулась домой после ночной смены.
Легла в постель. Тёмная комната начала наполняться голубоватым светом — не лампа, не луна. Что-то другое. Стены растворились. За окном вместо города — облака. Джуна летела.
Долго.
Потом — зелёный холм. Старушка в чёрном платке, которая ждала её и сразу пошла вперёд, не говоря ни слова. Джуна пошла следом.
На траве лежал юноша. Умирал.
Старушка сказала: «Только ты можешь помочь ему. Положи руку на сердце».
Джуна положила. И почувствовала, что стала лучом — тёплым, живым, текущим сквозь пальцы в чужое остывающее тело.
Потом снова — тёмная комната. За окном — утренний город.
Она не знала, было ли это сном. Но знала точно: силы, которые она там получила, нужно использовать. Не для себя.
Когда наука решила проверить
В 1980-е годы в Институте радиотехники и электроники РАН создали специальную лабораторию — «Физические поля биологических объектов». Создали под Джуну.
Учёные хотели понять: что происходит, когда она «лечит»? Мистика? Самовнушение? Или — что-то, что можно измерить?
Измерили.
Тепловизор фиксировал: руки Джуны разогревались так, что температура тела пациента менялась — на расстоянии. Жёлто-зелёные зоны на экране становились горячими оранжево-красными. И держались — долго после того, как она отходила.
Но самым неудобным для скептиков оказался эксперимент с препарированными лягушками. Мёртвое сердце. Никакого самовнушения — они не умеют. Джуна работала в той же комнате с лаборантом, не с лягушками. Сердца лягушек начинали биться чаще. Никто не знал, что сказать.
Потом был ещё один эксперимент — с бездыханным животным. Она водила руками над ним, и вдруг почувствовала: рядом кто-то есть. Увидела руки — отцовские. Они показывали ей движения. Она повторяла.
Сердце сделало первый удар. Потом второй. Потом третье.
Никто из наблюдателей не знал, что победа была не одна.
Вахо
3 декабря 2001 года умер её сын. Ему было двадцать шесть лет.
Подробности его гибели Джуна рассказывала по-разному в разные годы. Это не важно. Важно другое.
В день похорон она решила уйти следом.
Её спасли. Насилу.
Потом она сказала: «Они спасли меня для того, чтобы когда-нибудь я снова встретилась со своим Вахо».
И добавила тихо — уже для себя: «Если бы мне удалось завершить задуманное, моя душа никогда бы не встретилась с душой сына».
После этого — четырнадцать лет затворничества. Редкие появления на людях. По субботам — только могила. Станислав Садальский, друживший с ней, говорил просто: «Она умерла вместе с сыном. Тело просто продолжало существовать».
Но именно это ожидание — встречи, которая обязательно будет, — и держало её здесь. Не как надежда. Как знание.
«Засыпая, мы все должны проснуться»
Эту фразу Джуна повторяла часто — в интервью, в разговорах, в больших залах и в маленьких кухнях.
«Каждый из нас вечен, ибо засыпая, мы все должны проснуться».
Она не имела в виду обычный сон. Она имела в виду смерть.
Засыпание — это уход. Пробуждение — это возвращение. Или начало чего-то нового. Она верила в реинкарнацию — говорила, что сама живёт на Земле не в первый раз. Что вернётся.
При этом она знала это не как теорию. Она знала это как человек, который побывал «там» несколько раз — в детстве, в видениях, в минуты, когда граница между мирами истончалась настолько, что сквозь неё можно было разглядеть умершего отца в живой тбилисской толпе.
Последние дни
Летом 2015 года у Джуны случился инсульт. Операция на сонной артерии. Она знала, что умирает — и, говорят, знала об этом заранее.
За несколько дней до операции сказала странное: «Научатся меньше жрать, будут меньше покупать тряпки». Не прощание — наставление. Последнее.
Умерла на пятый день после операции. Ей было шестьдесят пять.
Похороны на Ваганьковском кладбище — рядом с Вахо. Пришло больше двухсот пятидесяти человек. У гроба началась давка — кто-то крикнул, что руки потеплели, что она дышит. Вызывали скорую.
Поклонники требовали положить рядом с телом телефон: «Если жива — подаст сигнал».
Похоронили в мундире генерал-полковника. На могиле — чёрный камень и скульптура: женщина, защищающая мужчину. Джуна и Вахо.
Садальский написал потом: «Говорят, ночью от могилы идёт свечение».
Может быть, это просто легенда. А может — она снова что-то делает. Оттуда.
Что остаётся
Её называли по-разному. Верили — и не верили. Исследовали — и отмахивались.
Но она не просила верить.
Она просто жила так, как будто знала то, чего большинство из нас боится даже думать: что смерть — не конец. Что те, кого мы любим и теряем, — не исчезают. Что между нашим миром и тем, другим, — не стена, а тонкая ткань, которая иногда становится прозрачной.
Для тех, кто уже терял близких — это не абстракция. Это вопрос, который не даёт покоя: а вдруг она права?
Джуна не отвечала на этот вопрос. Она просто жила так, как будто ответ очевиден.
И ждала встречи с сыном. Спокойно. Как человек, который знает: засыпая — проснёшься.
А вы верите, что наши близкие остаются рядом — после ухода? Напишите в комментариях.
Джуна (Евгения Ювашевна Давиташвили, 1949–2015) — целительница, поэтесса, художник. Научный сотрудник Института радиотехники и электроники РАН. Похоронена на Ваганьковском кладбище в Москве.