Нью-Йорк, ноябрь 1927 года.
Снаружи ветер с Гудзона пробирал до костей, швыряя в лицо мелкую ледяную крошку. Клара толкнула тяжелую стеклянную дверь кафетерия «Автомат» компании Horn & Hardart и быстро шагнула внутрь. Звякнул колокольчик, отсекая гул ночного города.
Здесь было тепло. Старый чугунный радиатор у входа тихо шипел, распространяя вокруг себя уютный жар. Клара подошла к хромированной стене с рядами стеклянных ячеек. Это было чудо современной Америки — ресторан без официантов. Она достала из сумочки никель, опустила его в прорезь и повернула граненую ручку. Раздался механический щелчок, стеклянная дверца отворилась, и она достала толстую фаянсовую чашку, над которой поднимался пар.
Зал был почти пуст. Клара выбрала столик у огромного окна. Она села, но пальто снимать не стала — изумрудно-зеленое, с модным темным меховым воротником и манжетами, оно было ее гордостью, купленным с первой зарплаты машинистки на Уолл-стрит. Свою желтую фетровую шляпку-клош она натянула чуть ниже, пряча уставшие глаза.
Стянув только правую перчатку, чтобы не обжечь пальцы о горячий фарфор, Клара обхватила чашку.
Она смотрела в окно, но за стеклом царила такая непроглядная ночь, что оно превратилось в черное зеркало. В нем отражалась она сама и два ряда круглых потолочных светильников, уходящих в глубину отражения, словно цепочка бледных лун. На подоконнике сиротливо стояла ваза с искусственными фруктами — яркое, но неживое пятно в этом царстве геометрии и неона.
Полчаса назад Клара сбежала из спикизи — подпольного клуба в Гринвич-Виллидж. Это были «ревущие двадцатые», эпоха джаза, сухого закона и шальных денег. Там, в прокуренном подвале, саксофоны надрывались в бешеном ритме чарльстона, а бутлегерский джин лился рекой из чайных чашек. Все вокруг смеялись, танцевали до упадку и говорили о быстром богатстве на бирже.
Но среди всей этой блестящей, лихорадочной толпы Клара вдруг почувствовала себя абсолютно чужой. Мужчина, который привел ее туда — брокер в дорогом костюме, обещавший показать «настоящий Нью-Йорк» — напился и начал отпускать сальные шутки, совершенно забыв о ней. Эпоха требовала от женщин быть легкомысленными флэпперами, порхать бабочками вокруг ярких огней. А Клара просто устала. Ей хотелось тишины.
В этом огромном, пульсирующем Вавилоне, стерильно-чистый, бездушный «Автомат» оказался единственным местом, где от нее ничего не требовали. Здесь не нужно было улыбаться, поддерживать пустые разговоры или делать вид, что тебе весело.
Клара сделала маленький глоток. Кофе был горьким, немного пережженным, но он согревал.
Она смотрела на свое бледное отражение в черном стекле. Завтра утром она снова наденет свою броню из красной помады и независимого взгляда, сядет за пишущую машинку «Ундервуд» и будет отбивать сухие строчки финансовых отчетов, пытаясь отвоевать свое место под солнцем в этом мужском мире.
Но сейчас, в три часа ночи, между вчерашним разочарованием и завтрашней борьбой, у нее была только эта чашка кофе. И в этой звенящей, светлой тишине одиночество казалось не проклятием, а долгожданным покоем.
Клара глубоко вздохнула, согревая обнаженную руку о фарфор. Жизнь продолжалась.
