Китай, поверивший во всемирный и бескомпромиссный характер борьбы с глобальным потеплением и потративший, или собирающийся потратить, триллионы долларов на развитие технологий возобновляемых источников энергии (ВИЭ), рискует оказаться с «нерентабельными активами». Это произойдёт, если борьба с глобальным потеплением на Западе уступит место более гибкому подходу к использованию углеводородного сырья.
Похоже, это уже происходит в США. Обладая огромными запасами нефти и газа, Соединённые Штаты могут позволить себе отступить от «зелёной» повестки, когда это экономически или политически выгодно. Снижение поддержки ВИЭ при администрации Дональда Трампа способно дать краткосрочные экономические преимущества за счёт дешёвых углеводородов.
Однако реальность значительно сложнее и, вероятно, менее рискованна для Китая. Соперничество США и КНР в области ВИЭ – стержневое для мировой экономики XXI века, и оно, конечно, не сводится к экологии. Это борьба:
- за энергетическую безопасность. Китай (как в значительной степени и Европа, ещё один ключевой игрок в продвижении глобального перехода к безуглеродной энергетике) остаётся крупным импортёром энергоресурсов. Для него зависимость от нефти и газа с Ближнего Востока и других «сложных» регионов – стратегическая уязвимость. Китайские власти видят в развитии ВИЭ путь к энергетической самодостаточности и снижению геополитических рисков. Острая фаза конфликта США и Израиля с Ираном, вылившаяся в том числе в скачок цен на мировых рынках нефти и газа, даёт серьёзные аргументы в поддержку китайской стратегии диверсификации источников энергии;
- за технологическое и промышленное лидерство. ВИЭ, системы хранения энергии, «умные сети» (smart grids), электромобили – технологии будущего. Тот, кто доминирует в их производстве, будет контролировать соответствующие цепочки добавленной стоимости. Подобное влияние в XX веке давал контроль над нефтяными потоками;
- за глобальное политическое и экономическое влияние, которое получит страна, устанавливающая стандарты для «зелёных» технологий.
Пекин полагает, что действует не как идеалист, поверивший во всемирный характер борьбы с глобальным потеплением, а как прагматичный стратег. В стране создан крупнейший в мире внутренний рынок солнечной и ветровой энергетики. Себестоимость электроэнергии на новых солнечных и ветровых станциях уже сейчас зачастую ниже, чем на новых угольных. В Китае надеются, что инвестиции окупятся за счёт внутреннего рынка, независимо от поворотов глобальных трендов[1].
Китай контролирует около 80–95 процентов (рис. 1) мирового производства ключевых компонентов солнечных панелей, ветряных турбин и аккумуляторов[2], доминируя в цепочках поставок. Даже если США замедлят энергопереход, в Пекине рассчитывают, что остальной мир (Европа, Азия, Латинская Америка) будет вынужден покупать эти технологии у Китая. Таким образом, Китай не просто строит электростанции у себя, он становится хабом и квазимонополией для технологий ВИЭ.
Для Китая ВИЭ – прежде всего решение проблемы зависимости от импорта энергоресурсов и загрязнения воздуха в мегаполисах. Борьба с потеплением – лишь дополнительный бонус, который позволяет позиционировать себя как глобального лидера.
Пекин видит в «зелёных» технологиях новый мощный драйвер для экономического роста и экспорта[3]. Это часть стратегии «двойной циркуляции» (одновременной ориентации на внутренний и внешний рынки).
В Китае полагают, что политика администрации Трампа, безусловно, может дать краткосрочное преимущество американской экономике за счёт развития нефтегазовой отрасли. Однако она же рискует отбросить страну назад в глобальной технологической гонке. Если США сократят поддержку ВИЭ, они могут потерять позиции в разработке следующих поколений технологий.
Это создаст вакуум, который займёт Китай. В долгосрочной перспективе мировой спрос на ВИЭ продолжит расти (и он растёт, несмотря на колебания в отдельных странах – см. рис. 2), и американцы могут попасть в зависимость от китайских технологий. Таким образом, Пекин делает расчёт на то, что хотя ловушка низкорентабельных инвестиций в «зелёную» энергетику возможна, она маловероятна и зависит от предположения, что вложения в ВИЭ являются идеологическими и убыточными. Однако ВИЭ становятся экономически эффективным решением во всё большем числе регионов мира.
Сценарий, не менее вероятный, чем «ловушка для Китая», – углубление технологического и промышленного разрыва в пользу КНР в этом секторе, особенно если США будут действовать непоследовательно. Соперничество только обостряется, главной проблемой станет не столько спор о климате, сколько борьба за контроль над технологиями и рынками будущего.
<>
Китайская стратегия выглядит как попытка сформировать будущее мировой энергетики в своих интересах, превращая «зелёную» повестку в инструмент экономического и технологического усиления.
<>
Тем не менее остаётся вопрос, в какой мере мировая экспансия ВИЭ зависит от субсидий, связанных с политической повесткой борьбы с глобальным потеплением. Нет сомнений, что аргументация в пользу развития ВИЭ крайне политизирована, а их успех часто сходит на нет, как только сокращаются субсидии. В то же время экономическая теория говорит о необходимости использования странами своих относительных конкурентных преимуществ. У США это огромная ресурсная база и быстрое развитие технологий по её разработке. Достаточно посмотреть, какими темпами развивается сланцевая добыча нефти и газа, чтобы задаться вопросом: должны ли американцы отказаться от своего естественного преимущества в пользу субсидий для ВИЭ?
Действительно, 10–15 лет назад тезис о том, что ВИЭ держатся исключительно на субсидиях и политической повестке, не оспаривался. Но с тех пор в экономике энергетики шла тихая революция перехода от субсидий к конкурентоспособности.
Крутая кривая обучения и значительный эффект масштаба
Солнечная энергетика подобна полупроводникам в вычислительных машинах: кратное увеличение совокупных установленных мощностей ведёт к резкому падению её удельной стоимости. За последнее десятилетие стоимость солнечных модулей упала более чем на 80 процентов, а стоимость электроэнергии, вырабатываемой солнечными и ветровыми электростанциями во многих регионах мира, сравнялась или стала ниже стоимости энергии от новых станций на ископаемом топливе (достигнут т.н. «сетевой паритет»).
Если раньше субсидии были нужны, чтобы сделать ВИЭ маржинально рентабельными, то сегодня во многих случаях их задача – ускорить внедрение и обеспечить стабильность сетей (развитие накопителей, умных сетей). Скепсис в отношении субсидий был оправдан на ранних этапах развития ВИЭ. Но представление о ВИЭ как о вечно убыточной, существующей только на дотации технологии устаревает. Отрасль постепенно становится конкурентоспособной и самодостаточной.
Следует отметить, что здесь Китай действует с железной последовательностью. У него нет такого преимущества, как дешёвые газ или нефть. Однако есть мощная промышленность и способность быстро масштабировать технологии на своём рынке для создания долгосрочных сравнительных преимуществ и захвата рынков будущего.
<>
Китайцы убеждены, что не попадут в ловушку нерентабельных вложений, потому что руководствуются не верой в борьбу с глобальным потеплением, а рациональным расчётом.
<>
Вторичность вопроса декарбонизации для Китая легко иллюстрируется: одновременно со строительством мощностей ВИЭ Китай рекордными темпами возводит новые угольные электростанции, тратя несоизмеримо более значимые ресурсы, чем, например, на разработку технологий улавливаний и хранения углерода, которые могли бы сделать эти (и газовые) электростанции (а они производят свыше 60 процентов китайской электроэнергии) углеродно-нейтральными[4].
Для США же дилемма состоит в том, чтобы правильно выбрать баланс между кратко- и долгосрочными сравнительными преимуществами. Текущее преимущество Соединённых Штатов – успех сланцевой революции (рис. 3), сделавшей страну крупнейшим производителем нефти и газа в мире.
Использовать это преимущество сегодня логично и выгодно. Это обеспечивает независимость от Ближнего Востока, обеспечивает дешёвой энергией экономику и население, создаёт рабочие места, даёт толчок развитию технологий и росту производительности труда.
Китайцы же полагают, что мир постепенно, хоть и неравномерно, движется в сторону низкоуглеродной экономики. Спрос на нефть и газ, возможно, достигнет пика в обозримом будущем. В этом случае долгосрочным преимуществом будет обладание не ресурсами, а технологиями. А выбор для США стоит не между сланцами и ВИЭ, а между тем, чтобы сделать ставку только на сланцы, позволив Китаю (и Европе) захватить лидерство в технологиях ВИЭ, либо использовать преимущества сланцевой революции как плацдарм для инвестиций в технологии собственной конкурентоспособной «зелёной» индустрии. Игнорировать сланцы глупо. Игнорировать ВИЭ – стратегически близоруко, считают в Китае.
Но что если мир отвергнет китайские ВИЭ в пользу старых добрых углеводородов? Понятно, что китайская модель даже с учётом глубины собственного рынка строится на достижении экономии масштаба при доминировании на рынках экспорта (рис. 4). В то же время не только в США, но и в развивающемся мире растёт скепсис по поводу ускоренного «зелёного перехода».
<>
А в развитых странах Европы уже наблюдается замедление экономического роста вследствие отказа от поставок российских энергоносителей. Конфликт в Персидском заливе усугубил уже наметившиеся тенденции.
<>
Растёт тревога по поводу доминирования китайских технологий в различных сферах. Энергетика – особенно чувствительная из них. Оказаться в зависимости от Пекина в этой области не хотел бы ни один импортёр, особенно из стран противоположного Китаю геополитического лагеря. Не исключено, что когда (и если) туман глобальных конфликтов развеется, европейцы предпочтут недорогие углеводородные энергоносители и испытанные технологии их использования (а также атомную энергетику) закупке «сомнительных по надёжности» (во многих аспектах, с их точки зрения) китайских «зелёных» технологий.
Этот ключевой аргумент против китайской стратегии основывается на трёх положениях:
- Риск попасть в зависимость от поставщика-монополиста. Страны ЕС и США, осознавая возможность критической зависимости от крупнейшего поставщика (как это было с ближневосточной нефтью или российским газом), принимают протекционистские меры для ограничения доступа китайских компаний и технологических решений на собственный рынок, и для стимулирования создания локальных цепочек поставок ВИЭ. Американский Закон о снижении инфляции (IRA), «Зелёный курс» в ЕС содержат мощные стимулы для локализации.
- Скепсис развивающегося мира. Многие развивающиеся страны не горят желанием проводить дорогостоящий «зелёный переход». Их приоритет – дешёвая энергия для индустриализации и борьбы с бедностью. Уголь и газ видятся более простым и надёжным решением.
- Надёжность углеводородной энергетики против «зелёных» инноваций. Углеводородная инфраструктура проверена десятилетиями. ВИЭ, особенно с их непостоянством (солнце/ветер), требуют сложных и дорогих решений для хранения энергии, что вызывает вопросы о надёжности всей системы.
Эти риски вполне реальны и уже предусмотрены в политике многих стран, но китайская стратегия, похоже, тоже учитывает их.
Китай не обязательно должен экспортировать готовые товары. Он экспортирует капитал, технологии и ноу-хау. Китайские компании (например, LONGi, Jinko Solar, Goldwind), чтобы обойти торговые барьеры, уже строят заводы в США, ЕС и Юго-Восточной Азии, по сути, становясь транснациональными корпорациями, создающими рабочие места в странах-импортёрах. Это снижает протекционистский накал.
Даже с учётом импортных пошлин китайские технологии часто дешевле западных аналогов. Для развивающихся стран, где цена – решающий фактор, китайское оборудование предпочтительно, если не будет прямого политического запрета. КНР может инвестировать в их проекты через Банк развития и Инициативу «Пояс и путь», создавая взаимозависимость через финансирование, а не прямые поставки.
Но даже если экспорт замедлится, и снижения издержек за счёт эффекта глобального масштабирования не произойдёт, у Китая останется крупнейший в мире внутренний рынок ВИЭ. Потребность в чистом воздухе и энергобезопасности не исчезнет. Этот внутренний спрос достаточен для поддержания отрасли.
Развитие ВИЭ – вопрос национальной энергобезопасности для Китая. Диверсификации источников добычи и импорта углеводородов – не панацея. Цены волатильны, пути поставок уязвимы (например, Малаккский и Ормузский проливы).
<>
Для КНР, как и для большинства стран Азии, зависимость от импорта энергоносителей – главный геостратегический вызов.
<>
Фрагментация глобального энергетического рынка
Эти аргументы и рассуждения подводят нас к выводу о возможном расколе мира на «энергетические блоки»:
Блок 1: США, Европа. «Зелёный переход» с элементами протекционизма. Будут развивать ВИЭ, но пытаться создавать собственные цепочки поставок, ограничивая импорт из Китая. Станут использовать собственные углеводороды («сланцевые» нефть и газ, в том числе СПГ) как переходный топливный мост и геополитический инструмент.
Блок 2: Китай и лояльные партнёры. Прагматичный переход. Китай останется доминирующим поставщиком для большей части Азии, Африки и Латинской Америки, предлагая комплексные решения – финансирование, технологии, строительство. Следует понимать, что лояльность Пекину его партнёров будет напрямую зависеть от совокупной экономической привлекательности для них решений, предлагаемых Китаем.
Блок 3: Страны-производители углеводородов (включая Россию). Максимизируют доходы от экспорта в ближайшие годы, одновременно диверсифицируя экономику.
Таким образом, соперничество приведёт не к победе углеводородов над ВИЭ или наоборот, а к конкуренции технологий и моделей энергоперехода, исповедуемых геополитическими блоками. И следует признать, что в этой гонке Китай уже занял одну из лидирующих позиций, которую Западу будет очень сложно оспорить.
Сценарий, в котором мир отвергнет китайские ВИЭ и предпочтёт углеводороды, существует. Но он, скорее всего, не приведёт к краху китайской стратегии, а лишь создаст для неё вызовы. Китай не сможет доминировать на закрытых рынках Запада и всех развивающихся стран так, как хотел бы. Однако благодаря гигантскому внутреннему рынку и сохраняющемуся спросу со стороны развивающихся стран, его инвестиции имеют шансы окупиться внутри страны и на «дружественных» рынках.
Возникновение аналогов «городов-призраков» в энергетике – реальный риск или управляемая избыточность?
И всё же инвестиционная ловушка возможна даже при самой мудрой экономической политике. Достаточно взглянуть, что происходит с рынком недвижимости в Китае. Способность государства направлять колоссальные ресурсы на достижение стратегических целей является не только сильной стороной китайской модели, но и её системной проблемой. Зачастую она приводит к переинвестированию и созданию избыточных мощностей, равно как и бюджетному напряжению и росту госдолга. Поскольку сопротивление ускорению «зелёного перехода» в мире будет, вероятно, нарастать, скорость энергоперехода должна контролироваться прагматическими соображениями. Иначе Китай рискует пропустить момент, когда эти соображения возобладают, и, построив мощности «на вырост», оказаться обладателем «стада белых слонов»: сотни гигаватт не востребованных «зелёных» мощностей могут стать подобны китайским «городам-призракам» – наследию строительного бума первой четверти этого века.
Этот аргумент в Китае считают не лишённым оснований, признавая, что перепроизводство мощностей ВИЭ может сделать их нерентабельными. Однако там отмечают, что ключевое отличие от «городов-призраков» заложено в природе энергогенерации как актива. Город-призрак – актив почти бесполезный. Пустующие многоквартирные дома не создают экономической ценности. «Лишняя» солнечная или ветровая электростанция производит энергию. Это актив не «мёртвый», а с возможно более низкой рентабельностью. Даже если её строительство было субоптимальным с точки зрения окупаемости, она снижает себестоимость электроэнергии в сети и может использоваться, например, для производства «зелёного» водорода в периоды низкого спроса на электричество.
Китай может сознательно идти на создание некоторого избытка мощностей, видя в этом преимущества:
- Подавление цен. Избыточная «зелёная» энергия, даже низкорентабельная, сделает китайскую экономику в целом более конкурентоспособной.
- Обеспечение надёжности. Избыток мощностей позволяет справляться с пиками потребления и неравномерностью производства энергии из возобновляемых источников.
- Технологический полигон. Огромный рынок страны позволяет тестировать и совершенствовать технологии накопления энергии и управления сетями в беспрецедентных масштабах.
Вероятность того, что Китай столкнётся с масштабной проблемой неокупаемости инвестиций в ВИЭ, существует. Однако в отличие от кризиса недвижимости, это будет, скорее, не «пузырь», который лопнет, а долгосрочное бремя неоптимальных инвестиций. Степень тяжести этой проблемы напрямую зависит от двух факторов:
- Скорости снижения стоимости технологий хранения энергии (аккумуляторов). Если она последует за падением себестоимости ВИЭ, избыточные мощности рано или поздно найдут применение.
- Способности экспортировать не только технологии, но и целые энергетические системы в развивающиеся страны, предлагая им развитие ВИЭ как более дешёвую альтернативу углеводородам.
<>
Прагматизм Китая – это энергобезопасность и технологическое лидерство. Даже если глобальный переход замедлится, его внутренние мотивы (чистый воздух, снижение зависимости от импорта) останутся в силе.
<>
И хотя, действительно, для китайских «зелёных гигаватт» существует риск стать аналогом «городов-призраков», это будут «призраки» с работающими электростанциями – их проблема в рентабельности, а не в полной бесполезности. И китайское руководство, судя по всему, считает такой риск приемлемой ценой за шанс определять энергетический ландшафт будущего.
Анализ динамики годового прироста ВВП Китая за пятнадцать лет, общих установленных мощностей энергогенерации, мощностей генерации на ВИЭ, а также производства электроэнергии, общего и ВИЭ (в данном контексте солнечной и ветровой – без учёта ГЭС), наглядно показывает, как меняется экономическая и энергетическая модель развития страны (рис. 6).
Темпы роста ВВП Китая замедлились до 5 процентов. Начиная с 2020 г. прирост выработки электроэнергии опережает рост ВВП – экономика КНР (при снижении общей энергоёмкости) становится более «электроёмкой». Последние два года наблюдаются рекордные темпы прироста установленной мощности в целом и по ВИЭ в частности. Темпы роста мощностей и выработки возобновляемой энергии остаются исключительно высокими (20–30 процентов в год). Их доля в общей выработке выросла с менее чем одного процента в 2010 г. до более чем 15 процентов в 2024 г., обогнав атомную энергетику. Прирост выработки электроэнергии теперь в значительной степени обеспечивается именно солнцем и ветром.
Это подтверждает, что развитие ВИЭ в Китае стало самостоятельным драйвером, не зависящим напрямую от краткосрочных колебаний экономики. Таково прямое следствие усилий по достижению национальных целей в сфере углеродной нейтральности и укрепления энергобезопасности[5]. Китай осуществляет полномасштабную структурную трансформацию энергетической системы, которая набирает обороты даже на фоне экономического замедления.
Однако эти данные [6] можно трактовать иначе – как косвенное подтверждение «ловушки» нерентабельных «зелёных» инвестиций. Рост экономики обеспечивается не столько за счёт её энергоэффективности, а в основном благодаря опережающему росту мощностей энергогенерации, особенно в части ВИЭ, что говорит о низком (и ухудшающемся) коэффициенте использования установленной мощности (КИУМ). Действительно, 36 процентов китайской энергогенерации, приходящиеся на ВИЭ, дают лишь 15–16 процентов электроэнергии, в то время как в США это соотношение составляет 25 процентов мощности к 20 процентам выработки.
Более эффективное использование мощностей ВИЭ в США объясняется более развитой сетевой инфраструктурой, зрелым и гибким рынком, где ввод новой генерации теснее увязан с потребностями сети. Меньшая централизация отрасли в Соединённых Штатах означает, что инвестиционные решения принимаются исходя из локальной экономической целесообразности, а не общегосударственных планов.
Китай же строит заведомо избыточные мощности. В этом кроется ключевая уязвимость его стратегии. Проблема вынужденных сокращений мощности работающих ветряков и солнечных панелей, потому что сеть не может принять всю производимую ими энергию, – прямое следствие слишком быстрого ввода мощностей без адекватного развития сетей и систем накопления. В отдельных регионах (например, в Синьцзяне, Ганьсу) уровень вынужденных ограничений ветровой и солнечной энергии в отдельные периоды достигал 15–20 процентов.
<>
Это миллиарды киловатт-часов нереализованной электроэнергии.
<>
Китайские власти, безусловно, видят эту статистику. Их действия можно трактовать не как ошибку, а как сознательную стратегию «построить – и спрос придёт», имеющую внутренние резоны, но и несущую в себе риски нерентабельных инвестиций. Китай создаёт избыточные мощности в расчёте на будущий спрос, который возникнет с электрификацией транспорта, промышленности («зелёный» водород, электроплавильные печи) и быта.
Таким образом, вопрос не в том, есть ли избыточность (а она есть), а окажется ли эта ставка оправданной в долгосрочной перспективе или же приведёт к масштабному кризису перепроизводства.
Так попадёт ли Китай в ловушку нерентабельности?
Китайцы строят инфраструктуру «на вырост», отдавая энергобезопасности приоритет над рентабельностью. Для Китая наличие «лишней» мощности – вопрос социальной и политической стабильности. Нерентабельная электростанция считается меньшим злом, чем веерные отключения городов. Массовое строительство, даже с низким КИУМ, позволяет китайским производителям панелей, турбин, аккумуляторов снижать себестоимость до глобально конкурентоспособного уровня. В итоге убытки на внутреннем рынке могут компенсироваться прибылями от экспорта.
Наконец, избыток электроэнергии, как уже отмечалось, сдерживает общий рост цен, поддерживая конкурентоспособность экономики. Низкие тарифы – скрытая субсидия для китайского экспорта и всей экономики в целом.
<>
Китайцы готовы мириться с низкой рентабельностью части активов ради достижения социальной стабильности, энергетической независимости и технологического лидерства.
<>
Какой вывод из вышесказанного следует для России?
Здесь можно определить следующие приоритеты:
- Привлечение в Россию энергоёмких отраслей мировой экономики, особенно в технически передовых сегментах, таких как дата-центры и криптомайнинг.
- Максимизация текущих доходов от углеводородов как экономической альтернативы ВИЭ, одновременно позиционируя их (в особенности газ) для тех партнёров, кто абсолютно убеждён в необходимости и неизбежности энергоперехода, как переходное топливо на пути к декарбонизации.
- Активная коммерциализация/экспорт безуглеродных решений, в которых у отечественной промышленности имеется технологический задел. Речь в первую очередь об атомной энергетике, в том числе «малой».
- Разработка собственных и участие в международных НИОКР-инициативах по Carbon Capture, Sequestration и Storage (CCS) – процессу улавливания углекислого газа из источников выбросов и его долгосрочного хранения.
Максимизация доходов от добычи углеводородов означает правильный баланс между объёмом их продаж, ценой и себестоимостью производства и переработки с точки зрения добавленной стоимости (и ренты), что должно определять наше позиционирование в отношениях как со странами ОПЕК (в вопросе объёмов и цен), так и со странами-потребителями (в отношении цен, логистики и технологий добычи и переработки, влияющих на себестоимость).
Во многом эта философия могла бы перекликаться с китайской стратегией ориентации на национальные интересы при минимизации политической кампанейщины, но с учётом готовности принять определённые риски собственного стратегического позиционирования.
Автор: Руслан Никколов, независимый аналитик в энергетической сфере