Дождь безжалостно хлестал по окнам ординаторской, размывая огни ночного города в дрожащие неоновые пятна. Дежурство Анны Сергеевны, акушера-гинеколога с пятнадцатилетним стажем, началось три часа назад, но усталость уже тяжелым свинцом осела в плечах. Осень выдалась промозглой, больница была переполнена, а отделение патологии беременных гудело, как растревоженный улей.
Анна сделала глоток остывшего кофе. На столе мерцал экран монитора, отображая скупые строки историй болезней. Она была прагматиком. В ее мире не существовало магии, порчи или призраков. Существовали только артериальное давление, предлежание плода, шкала Апгар и холодная, как скальпель, логика.
Дверь скрипнула, и в ординаторскую заглянула старшая акушерка Валентина — женщина грузная, строгая, но с удивительно мягкими руками.
— Анна Сергеевна, у нас поступление по скорой, — голос Валентины звучал как-то глухо, непривычно. — В первый родзал перевели.
— Что там, Валя? Схватки? Воды отошли?
— Да как сказать… — акушерка замялась, отводя глаза. — Странная она какая-то. Документов нет. Скорая её сгрузила и уехала, даже карту вызова не оставили. Говорят, подобрали на трассе, прямо под ливнем шла. Живот огромный. Схватки частые. Но молчит, как немая. И холодная вся.
Анна нахмурилась, накидывая на плечи белый халат. Отсутствие бумаг в приемном покое всегда сулило головную боль, но отказывать роженице в экстренной помощи они не имели права.
Коридоры родильного отделения встретили ее стерильной тишиной, пахнущей хлоркой и спиртом. Свет флуоресцентных ламп казался сегодня тусклее, чем обычно. Когда Анна вошла в первый родзал, ее обдало необъяснимым холодом. Окно было плотно закрыто, но по ногам тянуло ледяным сквозняком.
На родильной кровати-трансформере лежала женщина. Ее бледное, почти полупрозрачное лицо было обрамлено намокшими темными волосами. Глаза — неестественно светлые, словно выцветшие — смотрели в потолок, не мигая. На ней была старая, застиранная больничная сорочка. Не современного образца, а такие, какие выдавали лет тридцать назад — с завязками на спине и нелепым синим штампом на плече.
— Доброй ночи. Я ваш дежурный врач, Анна Сергеевна, — произнесла Анна бодрым, профессиональным тоном, надевая перчатки. — Как вас зовут? Срок беременности знаете?
Женщина медленно перевела взгляд на врача. В этом взгляде не было ни страха, ни боли, присущей роженицам. Только бездонная, пугающая глубина.
— Марфа, — голос прозвучал как шелест сухих листьев. — Срок пришел, доктор. Время собирать камни.
Анна поежилась. Странный выбор слов.
— Валя, подключай КТГ, послушаем сердечко, — скомандовала Анна, подходя к пациентке. — Марфа, я сейчас осмотрю вас.
Живот был правильной формы, плотный, указывающий на скорое приближение потуг. Но когда руки Анны коснулись кожи пациентки, она едва не отдернула их. Кожа была ледяной. Не просто прохладной от дождя, а температуры мрамора в зимнем склепе.
— Давление мерили? — бросила она акушерке.
— Пыталась, — прошептала Валя. — Электронный тонометр ошибку выдает. А ручным… пульс не прощупывается. То есть он есть, но такой слабый и редкий, ударов сорок в минуту.
Анна мысленно перебрала варианты: шок, внутреннее кровотечение, тяжелая преэклампсия. Но женщина не выглядела умирающей.
В этот момент аппарат КТГ, который Валя прикрепила к животу Марфы, издал странный звук. Вместо привычного, ритмичного стука крошечного сердца — эдакого топота лошадиных копыт — из динамика донеслось размеренное, гулкое эхо. Словно сердцебиение было не в утробе, а где-то под водой, на огромной глубине. Ритм был идеальным — 140 ударов в минуту. Ребенок чувствовал себя прекрасно.
Внезапно свет в родзале мигнул и погас. На секунду наступила кромешная тьма, затем включились тусклые красные лампы аварийного освещения.
— Опять подстанцию залило! — ругнулась в темноте Валя. — Пойду скажу, чтобы генератор запускали.
— Стой здесь! — резко остановила ее Анна. — Началось.
Тело Марфы выгнулось дугой. Сильнейшая схватка перешла в потугу. В красном аварийном свете все происходящее казалось сюрреалистичной картиной.
Анна машинально заняла свое место, ее руки работали на автомате, повинуясь многолетней мышечной памяти.
— Тужься, Марфа, тужься! — командовала Анна.
Но Марфа не издавала ни звука. Ни единого стона, ни крика. Только ее неестественно светлые глаза сверкали в полумраке, не отрываясь глядя на Анну.
— Ты устала, Анечка, — вдруг произнесла роженица ясным, совершенно нормальным голосом посреди потуги. — Ты все спасаешь других, а себя не можешь.
Анна замерла. Никто из пациентов никогда не называл ее «Анечкой». Так звала ее только бабушка, акушерка, погибшая много лет назад в этом же самом роддоме во время пожара.
— Не отвлекайтесь! — голос Анны дрогнул. — Головка пошла! Давай, еще немного!
Процесс шел стремительно, слишком гладко. Ткани растягивались идеально, не было ни сопротивления, ни крови. Это противоречило всем законам физиологии. Спустя буквально три-четыре потуги Анна приняла на руки ребенка.
Девочка.
Но ребенок был… горячим. В отличие от ледяной матери, младенец обжигал руки сквозь латекс перчаток. И он молчал. Анна быстро провела санацию дыхательных путей, потерла спинку. Ребенок открыл глазки и посмотрел на Анну осмысленным, не младенческим взглядом. А затем девочка закричала. Но это был не плач новорожденного. Это был звонкий, чистый звук, похожий на пение птицы или звон хрустального колокольчика. От этого звука по коже побежали мурашки.
— Какая… красивая, — прошептала потрясенная Валя.
Анна перерезала пуповину. В этот момент зажужжали вентиляторы, и зал залил яркий, ослепляющий свет основного освещения — запустился генератор.
Анна зажмурилась на секунду. Когда она открыла глаза, чтобы передать ребенка матери на живот, ее сердце пропустило удар.
Кровать была пуста.
Марфа исчезла. Не было ни следов крови, ни последа, ни мокрого белья. Старенькая больничная кушетка была абсолютно чистой и заправленной свежими простынями.
— Валя… Где пациентка? — Анна сжала на руках горячего, тихого ребенка.
Акушерка медленно опустилась на стул, прикрыв рот рукой. Ее глаза расширились от ужаса.
— Анна Сергеевна… Я не понимаю. Я же только что обтирала ей лоб…
Дверь распахнулась, в родзал вбежал дежурный неонатолог, молодой парень Игорь.
— Анна Сергеевна! У вас все в порядке? Говорят, скорая кого-то привезла перед самым отключением!
— Игорь, забирай ребенка, — хриплым шепотом сказала Анна, протягивая ему девочку.
Игорь аккуратно взял младенца, нахмурился, осматривая малышку.
— Отличная девочка. Девять по Апгар минимум. А мама где? В туалет ушла, что ли, сразу после родов?
Анна и Валя переглянулись.
— Игорь, положи ее на пеленальный столик и иди, узнай в приемном, кто привозил пациентку, — стараясь держать себя в руках, распорядилась Анна.
Когда за врачом закрылась дверь, Анна медленно подошла к кровати. На подушке, там, где только что лежала голова Марфы, лежал маленький, почерневший от времени серебряный крестик. Тот самый крестик, который Анна положила в гроб своей бабушке двадцать лет назад.
Ноги подкосились. Врач опустилась на край пустой кровати. Ворвался холодный ветер — окно в коридоре оказалось распахнутым настежь.
К утру выяснилось, что никакая скорая помощь в ту ночь к ним не приезжала. Камеры видеонаблюдения, установленные у въезда в больницу, были отключены из-за аварии на подстанции. В журнале приемного покоя не было ни одной записи за последние четыре часа.
Младенца оформили как подкидыша. Девочка была абсолютно здорова, у нее была редкая, четвертая отрицательная группа крови — как у самой Анны.
Через неделю Анна Сергеевна начала процесс удочерения. Она не стала никому рассказывать ни про ледяную кожу матери, ни про ее слова, ни про крестик, который теперь висел на шее у Анны. В мире акушерства нет места мистике. Но когда по ночам маленькая Марфа открывала свои неестественно светлые глаза и смотрела на Анну, врач точно знала: некоторые души готовы переступить черту между жизнью и смертью дважды, лишь бы вернуть нам тех, ради кого стоит жить.