Бывают дни, когда чувствуешь себя венцом творения. Идёшь, скажем, по лесу, вдыхаешь запах прелой листвы, смотришь на облака и думаешь: «А ведь неплохо устроился человек разумный. Мозг, руки, способность к рефлексии и выбор солений к ужину». Но, как говаривал мой знакомый философ, с которым мы никогда не встречались, ибо существовал он лишь в моём воображении, — любая корона имеет свойство сползать на глаза. В прошлый четверг моя корона не просто сползла, а была бесцеремонно сорвана, растоптана и помещена в гербарий. А всё из-за улитки.
Я сидел на дачной веранде, смотрел на кусты малины и предавался тому особому сорту безделья, который мы, городские жители, ошибочно принимаем за медитацию. Взгляд мой лениво скользил по мокрой травинке и вдруг споткнулся. На листе подорожника сидела улитка. Существо, казалось бы, созданное для иллюстрации тишины и медлительности. Но глазки у неё были неправильные. То есть сами «рожки» находились на месте, но внутри них происходило нечто до того противоестественное, что мой внутренний натуралист сначала икнул, а потом забился в истерике.
Внутри её глазных стебельков, пульсируя, извивалась яркая, полосатая, почти неоновая лента. Представьте себе, что вы пришли в гости к соседке за солью, а у неё в голове, прямо сквозь зрачки, проросли живые ленты для художественной гимнастики. Цвет был таким вызывающим — кислотно-зелёный, с красными и жёлтыми кольцами, — что моллюск напоминал не безобидное создание, а декорацию к фильму категории «Б», который снимали на заброшенном заводе.
Научный сотрудник во мне, тот самый, что обычно дремлет, придавленный котом и бытовым скепсисом, внезапно подал голос: «Лейкохлоридий парадоксальный». Звучит как имя для непризнанного гения-пианиста, не правда ли? «На сцене — Лейкохлоридий Парадоксальный, исполнит нам свои этюды на печени!» На деле же — это плоский червь, паразит, трематода. Существо, чей интеллект сопоставим с интеллектом варёной макаронины. У него нет мозга. У него вообще нет даже приличного нервного узла, чтобы можно было сказать: «О, у него есть нервный узел!». И вот это безмозглое, склизкое нечто, эта микроскопическая макаронина, возомнила себя режиссёром-постановщиком.
Помните античные трагедии? Рок, который ведёт героя к гибели? Для моей улитки роком стал именно этот червь. Дело в том, что жизненный цикл лейкохлоридия — это сплошной бред и сюрреализм. Он рождается в птичьем помёте (прошу прощения за натурализм, но без него тут как без соли), поедается улиткой, а потом, уже внутри брюхоногого носителя, паразит начинает скучать. Потому что чтобы снова попасть в птицу, нужно, чтобы птица эту улитку съела. Казалось бы, чего проще? Ползи на видное место и жди. Но нет. Лейкохлоридий действует тоньше, изобретательнее. Он захватывает щупальца (те самые «рожки»), набивает их собой, раздувает до неприличия и заставляет пульсировать в ультрафиолетовом, если так можно выразиться, спектре.
Это не просто болезнь. Это превращение живого существа в рекламный баннер собственной смерти.
Улитка слепнет. Она больше не может втянуть поражённые стебельки обратно. Её мышцы парализованы. Но самое жуткое — паразит меняет её поведение. Обычная здоровая особь, натура нервная и пугливая, при малейшей тени птицы прячется под лист, в тень, во влажную безопасность. Она не враг себе. А наша героиня, управляемая «гостем» изнутри, теряет инстинкт самосохранения. Она, как безумный камикадзе, выползает на самый верх стебля, на открытое, залитое солнцем пространство, и начинает совершать там телом ритуальные танцы. Путём многолетней эволюции (которая, замечу, каким-то чудом обучила безмозглого червя основам нейробиологии и светотехники), лейкохлоридий добился того, что его пульсации напоминают ягоду или аппетитную гусеницу.
И вот улитка висит на верхушке листа, её «фары» горят аварийным огнём, она кричит всем своим видом: «Эй, дрозд! Рябчик! Зяблик! Лети сюда, здесь объедение!». И птица летит.
И вот тут, сидя на веранде с остывшим чаем, я вдруг осознал всю глубину пропасти. Я, человек с высшим образованием, с читательским билетом в районную библиотеку, с умением отличать Пикассо от Писсарро, понял простую вещь: я ничего не знаю о свободе воли. Эта беззащитная фигурка, ползущая навстречу клюву с девичьей беззаботностью, — она же не думала, что сошла с ума. Ей казалось, что она сама захотела подышать утренним воздухом. Что это её личный выбор — подставить бока солнцу. Она, вероятно, чувствовала небывалый прилив энергии: «Жизнь прекрасна! Надо подняться выше! Я — королева этого луга!» А на самом деле это червь перепрошивал её нейромедиаторы.
И невольно, будучи человеком с превосходной самоиронией, я примеряю эту историю на себя. А что, если мои собственные порывы — это просто мигание неоновой вывески в моих собственных «рожках»? Вот я просыпаюсь в воскресенье и думаю: «Хочу быть продуктивным членом общества, пойду куплю бесполезный абонемент в спортзал и выпью смузи из водорослей». А может, это какой-нибудь вирус «амбициозус вульгарис» пускает мне в мозг свои цветомузыкальные сигналы?
Науке известно много таких «режиссёров». Взять хотя бы гриб кордицепс, пожирающий муравьёв. Там сюжет ещё более драматический. Гриб не просто выгоняет муравья на свет, он даёт ему команду: «Умри, вцепившись челюстями в жилку листа на высоте ровно двадцати пяти сантиметров над землёй с северной стороны». Безмозглый гриб знает о влажности, высоте и идеальном давлении для рассеивания спор больше, чем метеоролог с двадцатилетним стажем. Ты строишь роботов, чтобы они исследовали Марс, а тут — микроскопическая плесень превращает насекомое в биомеханический ровер.
Чем дальше я об этом думаю, тем сильнее во мне растёт чувство, похожее на смесь восхищения и экзистенциальной тошноты. Ведь мы, люди, очень любим повторять про сложность нашего мозга, про сто миллиардов нейронов и про синаптические связи, напоминающие ночное небо Токио. Мы гордимся этим. Мы строим теории о сознании, спорим о душе, ищем Бога и смысл жизни. А тут является плоский червь, у которого нет вообще ничего — ни мозга, ни нервной системы в нашем понимании, одно лишь желание размножиться, такое же древнее, как сама жизнь. И он проделывает этот трюк без единой мысли. Он великий учёный, сам того не зная. Он вскрывает нервный узел моллюска виртуознее, чем любой хирург, потому что он не ведает, что он хирург. Он просто живёт. Он и есть жизнь в её самой бессознательной и оттого самой пугающей изобретательности.
Кто же в итоге более совершенен в этом мире? Я, терзаемый сомнениями, рефлексией и выбором между гречкой и макаронами, или эта пульсирующая биомасса, которая без единой ошибки веками реализует сценарий, достойный пера Шекспира? Шекспир, кстати, со своей трагедией «Гамлет» просто нервно курит в сторонке. Здесь обычную улитку терзает не призрак отца, а призрак голодной птицы, пульсирующий прямо в глазных стебельках. И если Гамлет мог хотя бы притвориться сумасшедшим, то улитка лишена даже этой привилегии.
Самое ироничное в этой истории то, что лейкохлоридий не убивает свою жертву напрямую. Он просто заставляет её утратить способность бояться. Лишает её «забора» между ней и миром. И она, такая, как есть, выходит сейчас на всеобщее обозрение, сияя чуждой красотой, с радостью идёт в чужой клюв. Это поразительно точно описывает состояние современного человека, который выставляет свою жизнь напоказ, думая, что это он так самовыражается, а на самом деле просто пульсирует неоном, привлекая то, что его в итоге склюёт.
Я встал с веранды, размял затёкшие ноги и пошёл к холодильнику. Где-то глубоко в подкорке мне захотелось бутерброд с докторской колбасой. И я вдруг замер на полпути. А точно ли я хочу колбасы? Или это какая-нибудь токсоплазма, знающая толк в жирном и солёном, нежно нашептывает мне эту мысль, чтобы я быстрее набрал вес и стал лёгкой добычей для чего-то большего? Я посмотрел в тёмное окно веранды, где отражалась моя физиономия. Глаза у меня были обычные, человеческие. Но, положа руку на сердце, кто знает, что там пульсирует внутри, когда я смотрю на мир с уверенностью, что я — автор своих желаний?
Быть может, любая наша воля — это лишь симфония, написанная кем-то другим. И зачастую этот «композитор» даже не имеет головного мозга. Смешно? Ничуть. Скорее — по-настоящему жутко.
В комнате стало слишком тихо, и я выключил верхний свет. В темноте, говорят, лучше слышна партитура. Я сидел и вслушивался: может, и у моей симфонии есть композитор без нервного узла? Но чайник на кухне предательски вскипел, и мысль ушла, как уходит вкус сна сразу после пробуждения. За колбасой я всё-таки пошёл. Совершенно добровольно.
Больше уютного абсурда и паразитарных откровений — на моём канале:
Подписывайтесь, пока лейкохлоридий не перепрограммировал ваш палец на кнопку «отписаться». Делитесь этой симфонией с теми, кто тоже подозревает, что его желание купить третий пылесос — вовсе не его. Обсуждайте в комментариях: кто на самом деле режиссёр вашей жизни — вы или безымянный червь без нервного узла? И не забудьте шлёпнуть лайк по кнопке — если, конечно, это не пульсация чужих спop, принятая за свободный выбор.