На данный момент на театральной арене Казахстана существует множество ярких и талантливых режиссёров, как молодых, так и зрелых. Среди них нельзя не выделить, Галину Пьянову, чьи театральные постановки очень разнятся по жанрам, поднимаемым в спектаклях темам, а также по стилистическим приёмам, что она использует.
Галина Пьянова – актриса, режиссёр, основатель и художественный руководитель независимого театра «АRТиШОК», но сегодня речь пойдёт прежде всего о поставленном ею спектакле «Перзентхана» в Казахском Государственном Академическом театре для детей и юношества имени Габита Мусрепова.
– В феврале состоялась премьера Вашего спектакля «Перзентхана» в ТЮЗе имени Г. Мусрепова. Насколько мы знаем, это Ваша первая работа с данным театром. С какими сложностями Вы столкнулись при постановке?
– К любым сложностям при постановке я отношусь очень трезво и нормально. Я считаю, что это в целом часть режиссёрской профессии и часть театра. Выпускать спектакль сложно всегда. Я не знаю ни одного выпуска спектакля, кроме, наверное, моего самого первого, где бы было просто и легко. Потому что всегда есть подводные камни. Например, с «Перзентхана», со многими из труппы я познакомилась при постановке. Как актёров я увидела их впервые посмотрев в спектаклях театра Мусрепова. На первой застольной репетиции было понятно сразу что мы все очень друг друга понимаем. Я сразу поняла, что это очень опытные артисты, что очень профессиональные, что они хорошо понимают про драматургию, про структурность, про композицию, про жанр. С первых страниц, когда мы начали читать драму Нурай, я сказала: я не очень люблю, когда в театре страдают много. Особенно, в пьесах с таким драматическим вектором, слишком драматическим, я старюсь всегда найти в этом зерно ироничное, потому что мне кажется и в жизни мы сопротивляемся драме. Мы не любим страдать. И когда я начала это говорить, артисты сразу меня поддержали. Я предложила делать такой ироничный детектив, ведь в событии мы всё равно выйдем на то, что будем переживать, плакать, проживать всё это. И зрители будут плакать. И как-то мы очень быстро договорились. Это не было сложностью. И первый разбор за столом, и этюдная работа были быстрыми, лёгкими и весёлыми. Мне кажется, как и должно быть в театре: весело, легко, играючи.
Сложности неожиданные начались, когда мы ставили звук и свет. Для меня это, конечно, тоже не сильная трагедия, потому что такое бывает часто. Именно в феврале на маленькую сцену было куплено новое оборудование. Я рада, что это совпало с моей премьерой, потому что до этого на этой сцене не было нужного технического оборудования. Звук и свет театра не привыкли к монтажному ритму, а я люблю монтажный ритм. У меня видимо какая-то внутренняя неврастения, когда мне нужно, чтобы всё было понятно и точно. И я делаю это часто за счёт звука и света. Поэтому, я снесла сотрудникам немножко голову со светом и звуком, но и это мы пережили. Где-то дня три продлилось вот это удивление друг от друга и непонимание. Я поняла, что нужно быстрее учить казахский, потому что это бы во многом ускорило бы работу. Хотя, мне кажется, что в этом было лукавство, потому что театральный язык – един.
В итоге всё вышло хорошо и легко. Поэтому, какие сложности? Сплошная радость. Театр Мусрепова – это радость.
– Как именно происходил отбор пьесы для постановки? Почему именно к этому произведению решили обратиться?
– Это был заказ театра. Меня пригласил Фархад Молдагали и пригласил очень скоропостижно – в конце ноября. Но это Фархад, он человек скоростей, человек импульсивный. Я не знаю, что произошло внутри театра, ведь это государственный театр, и я никогда не поверю Фархаду, который сказал, что не было режиссёра ответственного за постановку. Всё же это утверждается заранее, но о он обратился в конце ноября, а к концу декабря сказал сделать премьеру. Я ответила, что это невозможно и в конце декабря я премьеру не выпущу.
– Изначально пьеса «Грехопадение Свинки Пеппы» была написана на русском языке. Однако, при адаптации пьесы, не все персонажи заговорили на казахском. С чем было связано решение оставить Женю русскоязычной?
– Когда читаешь пьесу, все персонажи казашки, а Женя русская и мне кажется это принципиально крутая драматургическая ситуация, когда русскоязычная находится в казахоговорящей среде. Мне кажется это очень понятная ситуация для нас всех и это очень драматургично. Для меня нет в этом агрессии ни сколько. Я не смеюсь ни над теми, ни над другими. Я из тех, кто каждый день обещает выучить казахский язык в течение уже 10 лет и всё время не находит время. Хотя, в принципе, конечно, я понимаю язык. Мне показалось, что эту ситуацию настолько ситуативно интересна играть, потому что если понаблюдать, то в этом даже очень много шекспировской комедии положений о том, как мы иногда не успеваем понять о чём говорят рядом сидящие люди, как мы выстраиваем отношения и как иногда становится не важно на каком языке мы говорим. Потому что если человеческое в нас побеждает, то с языком мы уж точно определимся очень быстро.
– Работая над данным спектаклем, какую главную цель Вы ставили?
– Мне кажется я и с девчонками проговаривала что главное для меня. Я, наверное, в этом смысле наивный романтик. Я вообще не знаю можно ли сложить это прилагательное с существительным. Я однажды сказала «недобитый романтик». У меня был один такой момент в жизни, когда мы встречались с Юрием Бутусовым в Грузии по совместной работе лет 10 назад. Когда я сказала, что я «недобитый романтик» и он сильно посмеялся надо мной, что я теперь боюсь говорить так. Но я за наивность всё-таки, чтобы не происходила страшного и кризисного, если женщина рожает – жизнь продолжается. И даже если это отделение с патологиями, ты всё равно настроена на эту жизнь. Ты всё равно настроена как женщина на продолжение жизни. И вот это женское жизнерождение, оно побеждает любой кризис. Возможно, это очень наивно и утопично в сегодняшний день, потому что, я иногда оглядываясь думаю, если бы я была молодой, я бы, наверное, сейчас не рожала – страшно. За детей очень страшно. А с другой стороны, мне кажется, что в этом и есть жизнеутверждение в этой пьесе, в этом материале. Я настраивала актрис всё время на то, чтобы весело играть. Беременность – это весёлое состояние, это лёгкое состояние, это состояние жизни. И вот про это состояние жизни мы очень много говорили на репетициях.
– Ранее Вы говорили, что хотели бы в будущем снова поработать с командой ТЮЗа, есть ли материал, который Вы бы хотели с ними поставить?
– Я хочу поработать с командой ТЮЗа и надеюсь, что и они хотят. Я слышу эти разговоры, и они очень приятны. Я так внутренне не вышла из театра. Я теперь прихожу на каждый спектакль.
Про материал… Я не думала ещё про материал, но как бы ни было парадоксально, я бы снова взяла какую-нибудь современную драму. Не знаю, казахстанскую или нет, но точно не пошла бы к ребятам с классической историей. Когда мы начали делать пьесу, а пьеса переведена на литературный язык, я сразу обратилась к актёрам и актрисам с предложением найти разговорный язык. Давайте начнём говорить на языке, на котором говорят на улице. Не будем выводить это в сторону патетики, как если бы это был эпос, высокая драматургия, классическая драматургия. Но тут мне было интересно раскрутить актёров на то, как мы разговариваем, понаблюдать за людьми. Я бы, наверное, в эту сторону пошла, видя, как у ребят глаза загорелись.
Знаете какую пьесу я бы хотела поставить? Нет такой пьесы. Я пока не знаю. Но, я бы поставила пьесу, где можно говорить на разных диалектах казахского, существующих в нашей стране: северный, западный, южный. Я бы, наверное, это исследовала бы, как эти диалекты сталкиваются. И в этом тоже очень много интересной игры и возможности найти друг друга, возможности объединится. Вот, я бы, поискала такой литературный материал.
– Почувствовали ли Вы разницу в работе при постановке спектаклей в государственных и в независимых театрах? Где Вам комфортнее работать?
– Я много ставлю в государственных театрах. Мне кажется, театральная система везде одинаковая. Всё на жёсткой дисциплине, на жёстких графиках, ты всегда зависишь от даты выпуска и всё под неё сразу расписывается. Хотя, есть разница. Она есть в том, что в конкретном театре независимом, в театре ARTиШОК, мы много лет говорим на темы, на которые раньше вообще не было принято говорить со сцены. Когда мы в 2013 году поставили «Прямо по Толе-би», мы впервые свели русский и казахский язык в театре одновременно – актёры заговорили на двух этих языках. Тогда же мы договорились, что мы будем говорить слово «мамбет» и не бояться. Потому что если мы не начнём это проговаривать, то кто как не мы должны эту историю размягчить, проговорить и перестать этого бояться. В 2013 году «мамбет» было так страшно сказать, словно ты всех оскорбил, но не понятно кого. И мы начали эти вещи проигрывать. У нас герой был мамбет. Его играл Чингиз Капин – самый аристократичный актёр города на тот момент, с хореографическим ВГИКовским образованием. Он весь спектакль кричат «Я не мамбет! Я не мамбет!» Он доказывал всему миру, что имеет право на мысли, на высокое, на стремление к мечте и так далее, а не то, чтобы об него вытирали все ноги.
Потом был «Ұят» в 2016 году. И там мы стали поднимать такие серьёзные социальные вещи и проговаривать, как нам иногда между собой сложно общаться, как мы разделены все и насколько много табуированного внутри казахской среды, насколько много нельзя говорить в слух. И мы так это проработали в ARTиШОКе, что стали свободно внутри себя на многие темы говорим, перестали бояться. Мы не осуждаем, а просто как анализ позволяем какие-то вещи очень открыто внутри репетиций проговаривать и зрителю хотя бы намекнуть на это. Поэтому, разница в том, насколько открыто можно обсуждать какие-то темы.
Гордиенко Дарья
Студентка 3 курса
Казахской национальной академии искусств имени Т. Жургенова