Я не неудачник. Я коллекционер.
Нулевые: как я пил, дрался за старушек и потерял всё, во что верил.
Глава 3.
Бой с тенью, или Терапия кулаками.
Мне было чуть за двадцать, и я открыл для себя дешёвое пиво. Не ради веселья — ради глухой анестезии. Мир вокруг меня был устроен несправедливо, и я, застенчивый и мнимый, не умел с этим жить. Я думал, что справедливость можно отвоевать кулаками.
Это было моё самое тёмное время. Время, когда я почти сломался. Но именно там, на дне, начало прорастать что-то новое.
К двадцати годам Эдик понял три вещи.
Первая: мир устроен несправедливо. И это не философская концепция, а холодный факт, с которым он сталкивался носом каждый день. Почему депутат наворовал, а бабушка Зоя из соседнего подъезда копается в помойке? Почему наглый одногруппник, списавший курсовую, получает похвалу, а тот, кто корпел ночами, — пинок под зад?
Вторая: он этого не терпит. До скрежета зубов, до дрожи в руках.
Третья: его застенчивость и доброта делают его идеальной жертвой. Для предательства в отношениях, для насмешек в коллективе, для ударов в драке, которую он не начинал.
И он начал ломаться.
Тихая ярость и ...
Его депрессия не была похожа на красивое страдание из книг. Она была грязной, бытовой, русской.
Всё началось с предательства. Девушка, в которую он вложил всего себя, ушла. Ушла некрасиво, с враньём, с мелочными обвинениями в том, что Эдик «слишком мягкий», «неудачник» и вообще «не мужик». Это был удар под дых, от которого он не мог отдышаться долго.
Именно тогда в его жизни появился — " Федорин Алкогольный Утренник", как он сам это цинично называл. Не ради веселья, а ради глухой анестезии. Дешёвое пиво в полосатой «Федориной» палатке у вокзала, куда он приползал, как раненый зверь, зализать раны. Сначала раз в неделю, потом чаще. Это стало системой: день — попытка учиться или работать, вечер — поиск справедливости на дне бутылки.
Его депрессия имела три стадии:
1. Стадия отрицания: «Я просто устал. Сейчас отдохну и горы сверну».
2. Стадия тупого отупения: когда он часами лежал на продавленном диване в съёмной комнате, смотрел в потолок и прокручивал в голове диалоги. Как он должен был ответить? Что он сделал не так? Почему его, доброго и честного, снова выкинули на помойку?
3. Стадия ярости: Вот тут он менялся. Алкоголь не тушил его чувство справедливости, он, наоборот, срывал с него оковы застенчивости. И тогда Эдик, добрейшей души человек, шёл искать неприятности.
Переломные драки: кулаки как способ диалога с миром.
Он не стал боксёром или качком. Он стал уличным бойцом поневоле. Его драки были не ради наживы или территории. Они были — актами отчаянного протеста против несправедливости, увиденной прямо здесь и сейчас.
Это был его парадокс. Днём он был мнимым, застенчивым парнем, который краснел, обращаясь к продавщице в магазине. Ночью, с парами дешёвого алкоголя в крови, он превращался в берсерка, который лез защищать обиженных. Ввязывался в драки, которые не мог выиграть физически. Против троих амбалов, отнимающих телефон у школьника. Против пьяного быдла, пинающего собаку. Против хама в автобусе, оскорбившего старушку.
Итог был предсказуем. Его били. Жестоко, методично, с оттяжкой. Его челюсть, уже знакомая с кулаками ещё с 90-х, становилась мишенью. Нос ломали дважды, и он приобрёл ту самую «неправильную» форму, которая делала его лицо грустным даже когда он улыбался.
Но вот что было удивительно: он не ломался. Каждый раз, отлежавшись в травмпункте, с новыми швами и синяками, чувствуя тупую боль в рёбрах, он испытывал странное, горькое удовлетворение. Он проиграл бой, но не войну. Он вступился. Не смолчал. Не прошёл мимо.
Разбитый, с похмельем, он смотрел в зеркало на свои боевые отметины и говорил вслух:
— Ну что, Эдик, снова встаём? Вот и славно.
Это была его терапия. Кровопускание, в прямом и переносном смысле. Физическая боль заглушала душевную. Каждый синяк был доказательством: ты жив, ты действовал, ты всё ещё что-то можешь, даже если это «что-то» — просто получить по морде за правое дело.
Предательство как система
В личной жизни его предавали регулярно. Он, наивный, каждый раз открывался, говорил правду, дарил всего себя — и его использовали. Деньги занимали и не отдавали. Девушки делали его запасным аэродромом. Друзья «кидали» при первой же возможности заработать.
Почему? Потому что он был добр. А его окружение, воспитанное улицей и «лихими» временами, принимало доброту за слабоумие. Эдик это понимал, но переделать себя не мог. Это было его проклятием.
Его зависимость от «Федориной» палатки и от этой самоубийственной круговерти «предательство — депрессия — драка — снова предательство» длилась долго. Он почти утонул. Почти потерял себя. Но именно здесь, на этом дне, его характер закалился по-настоящему. Не в смысле «стал жестоким», а в смысле «стал прочным».
Он научился держать удар. Не физический (хотя и его тоже), а удар судьбы. Он понял, что его доброта — это не дар, который нужно раздаривать каждому встречному. Это вакцина, которую нужно носить в себе, чтобы самому не заболеть тем скотством, что творится вокруг.
Новый рассвет
В один из дней, стоя перед зеркалом с очередным фингалом, он принял решение. Завязать с FAU. Завязать с поиском виноватых. Перестать быть грушей для битья и жилеткой для слёз.
Он не перестанет быть добрым. Он перестанет быть наивным.
Это был конец нулевых. Впереди маячили новые горизонты, первые бизнес-идеи и всё та же хроническая вера в то, что всё обязательно получится. Безумная, нелогичная вера оптимиста, прошедшего огонь, воду и медные трубы районных драк.
Он заварил свой последний на сегодня чай с ромашкой. Вкус был горьким, как и его опыт, но согревал изнутри. За окном брезжил серый, холодный рассвет. И Эдик вдруг понял: самый страшный враг был не снаружи. Он сидел внутри него самого. И он больше не будет кормить этого врага.
"Иногда, чтобы победить, нужно просто перестать биться головой о стену. Встать, отряхнуться и пойти в другую сторону. Не потому что ты сдался, а потому что ты наконец понял, где выход".
Продолжение следует...
Я не неудачник. Я коллекционер.