Я вымыл посуду, с оценивающим взглядом обошел все три комнаты и баню, немножко побегал с тряпкой, оттирая собственные следы, собрал осколки стакана, который разбил, когда двигал на кухню третье кресло, выставил на стол кофейник и блюдечко с кубиками сахара, открыл везде окна и только потом решил, что теперь – все. Ну, как – все. По-хорошему, стекла и зеркала грязноваты. Дверные петли тоже давно пора смазать, их скрип легко перепутать с криком кикиморы. Но меня не должны застать в суете – я сразу решил: сегодня я умеренно располагающий к себе человек и умеренно надежный арендодатель, у меня всегда чисто и всегда политы клумбы, а в туалете на улице всегда стоит освежитель воздуха с запахом орхидей. Как это, оказывается, сложно – быть надежным арендодателем.
Напольные часы тикали громко как никогда. Переведя дыхание, я опустился в кресло. Спина прямая, взгляд спокойный, ручки чинно сложены на коленях. Табуретка скрипнула. Если скрип дверных петель похож на крик кикиморы, то скрип табуретки – на плач дрекавца. Именно так я и представлял себе голоса нечисти. Наверное, нечисть, подумал я, не просто обитает дома, она маскируется под мебель, ковры на стенах, грабли и кофейники, а может, даже сливается с полом и громит чашки, стоит кому-нибудь на нее наступить.
Часы затихли, потом я услышал звонок.
Я подлетел к двери так быстро, что не догадался мазнуть взглядом по своему отражению в зеркале. Это сейчас я понимаю, что выглядел тогда как местный сумасшедший: свитер изорван, из—под него пестреет рубашка, ноги босые, на голове – гнездо. Я так замотался с домом, что совсем забыл посмотреть на себя. Но тогда я только повозился с заковыристым замком и спешно пробормотал что-то между «здрасьте» и «добро пожаловать», а потом отступил, пуская гостей внутрь.
Их было двое. Обоим лет за сорок, оба тоже умеренно располагающие к себе. У него длинные, очень аккуратные ногти, у нее очки в черепаховой оправе. В то время я совсем разучился различать людей и так и прозвал их мысленно: Пушкин и черепаха Тортилла. Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей. Вот что.
— Проходите, проходите, — почти шептал я: вчера сорвал голос от крика. – Можно не разуваться, вот здесь...
Тортилла мгновенно, по-свойски, налила себе кофе в тончайшую кружечку, расписанную цветами дикой вишни. Я видел такую же вишню совсем недавно, когда сбегАл ездил в другой поселок на пару дней и затянул поездку на добрую неделю. Пушкин не стал садиться, прислонился к крашеной стене.
— Как добрались? – я выдавил.
— С ветерком, — расплылась в улыбке Тортилла и сразу стала похожа на добрую круглую жабу. – Да, котюнчик?
— С ветерком, — Пушкин кивнул, будто проснулся. – Непростой тут у вас проезд.
— Да, да, с калиткой тоже приходиться помучаться. – Я понимающе задергал головой. – Но я как раз собирался все чинить. Как вам сад?
— Ну-у… Не весь пока увидели.
— Ничего, ничего, сейчас выпьем кофе и посмотрим. – «Только кроме заднего двора, пожалуйста». Я так нервничал, что был в шаге от того, чтобы сходу выложить перед ними, как карты, все преимущества дачи сразу: как хорошо париться в бане, а потом уснуть в гамаке, что между грушами, и есть груши, и смородину прямо с куста, а какое из нее варенье – превосходное, в городе не найдешь! – не жизнь, а мечта славянофила, короче, если смотреть под нужным углом. В углах, кстати, почти нет пауков. Здесь даже комары добрее, чем в городе. Уж точно – чем на других участках. Добрые дядя и тетя, живите на этой земле, пожалуйста. А лучше – купите сразу.
— Далеко за водой ходить? – спросила Тортилла подозрительно, явно ища подвох. Я был уверен: в конце концов она найдет подвох в том, что нет никакого подвоха, но до настоящего никак не докопается.
— Что вы, совсем недалеко. Во-оон за тем поворотом, — я взмахнул рукой в сторону окна. – Там иногда соседские козочки, но они мирные, не беспокойтесь.
Потом я как мог терпеливо отвечал на их вопросы, даже на те, что задавались дважды. Какие в поселке цены, не приносят ли местные язычники в жертву городских, сколько в лесу медведей на квадратный метр и есть ли мангал. Я непрерывно дергал ногой и постукивал пальцами по кружевной скатерти, надеясь, что это не покажется им странным. По-другому я тогда не умел.
Потом посыпались вопросы про сад. На них я отвечал, старательно обходя ту самую тему.
— А сову из покрышек у калитки убрать нельзя? – наконец поинтересовался Пушкин. Я почти не обиделся – почти.
— Ну только аккуратно. А остальные устраивают?
Я задержал дыхание. Тортилла пожала плечами.
— Вполне, — и я выдохнул.
Потом мы ходили по саду – довольно долго и почти бесцельно, по пояс в рыжеватой траве. Тортилла восхищалась яблонями. Пушкин курил «парламент». Я кашлял и смотрел в одну точку, молча молясь. Богу я молился всего раз или два, поэтому мой внутренний спич звучал так: «Боже Пожалуйста Упаси Чтобы Они Ничего Не Заметили Чтобы Все Закончилось Ну Пожалуйста». Мы обошли весь участок, постояли у дальнего забора, который выходил прямо к ручью, помахали соседу (я махал, а гости немного стеснялись) и, наконец, снова вышли к калитке. Я упрямо не смотрел влево и назад.
— Ну как тебе, котён? – спросила Тортилла вместо ответа на мой вопрос, как им тут нравится.
— Неплохо, — кивнул Пушкин с лицом, будто не услышал. Он почти не говорил сам, только кивал и присоединялся к мнению Тортиллы.
— И мне нравится. Простите, как вас там... – окликнула она меня. Мое имя тогда вообще постоянно забывали. – Готовы сдать с завтрашнего?
— Готов, — выдохнул я, чувствуя, как чужой взгляд прожигает спину. – Да, готов. Созвонимся.
Потом они ушли.
Потом я не обернулся. Вздохнул, крепко сжимая в руках ключ. Кажется, все прошло хорошо… Нормально. Я постоял пару секунд и двинулся назад, ко входу в дом, опираясь на заросшую мхом стену.
Он все равно заметил.
— Вот так, да? – грустно спросил Сташек.
Я ничего не ответил и еще плотнее зажмурился.
— Ты меня бросаешь?
— Я не могу тебя бросить, — снова вздохнул я, — потому что ты – не мой. Это все не мое.
— Ага. А что такое – всё? – его соломенная рука нащупала мою, ту, которой я держался за стенку. Я сглотнул и кое-как взял себя в руки.
— Вообще всё, — я сказал извинительным тоном. – Мне нужно уйти, Сташек.
— Зачем?
— Нужно – и все. Там мое место.
— Значит, мое – здесь? – уточнил Сташек, я не ответил.
— Сташек?
— Ну?
— Ты знаешь, кто ты?
— Кто-то, — ответил Сташек полностью уравновешенным голосом. – Мне этого вполне хватает.
— Ты – садовое пугало. Кажется, проклятое. Но вообще не знаю, я же не эксперт.
— Я напугал меньше человек, чем сова, которую ты сделал из покрышек. Она – тоже пугало? Ее место здесь?
— Она – покрышка. Ее место там, где она окажется.
— Тогда я хочу быть покрышкой, — спокойно заявил Сташек.
— Кем угодно, — я сказал неожиданно для самого себя. Потому что мне в голову пришла идея. Даже не идея – нет, сигнал тревоги от моего морального компаса, который требовал, чтобы я не бросил ни одну из своих проблем. Большую часть жизни я знал, что где-то он есть, но ничего от него не слышал. И вдруг – в самый неподходящий из всех возможных моментов – он проснулся, и он выл, и скрежетал в моей голове, и я сразу понял: теперь не отвертеться.
Я спросил:
– Сташек, где лопата?
Он замолчал.
— Сташек.
— У бани, — ответил он совсем тихо, почти безвольно. Я крепко сжал его соломенную руку в своей.
— Спасибо, родной мой.
Я развернулся и ушел. Чувство, будто меня прожигает чужой взгляд, куда-то пропало: сразу стало легче, вкусней дышать. Запахло жасмином и мокрой землей. Сверчки орали так громко, как не орали никогда. Давно стемнело, и я подсвечивал себе дорогу карманным фонариком. Я зашел за баню, щурясь от света, и наконец нашел то, что искал.
Я вернулся и вонзил лопату в землю. Сташек больше не говорил.
Я сбегал домой за большой сумкой, выкопал облепленный землей шест, на котором он держался, а потом аккуратно упаковал в сумку и погладил пугало по соломенной щеке. Я еще не знал, что нам придется проехать чуть больше двухсот километров, а потом рвануть на другой конец страны. Он – тем более. Мы оба не знали, что в городе я поставлю его на балконе, а в дождь и на зиму заносить домой и ставить в огромный горшок с лимонным деревом, которое Сташек будет упрямо называть «лимонник». А я буду называть Сташека Его Балконным Высочеством. А Его Балконное Высочество будет называть меня «мой друг». Может быть, мы даже будем счастливы.
В славянской мифологии важную роль играют границы: дня и ночи, земли и воды, жизни и смерти, своего дачного участка и чужого. Считается, что они притягивают нечисть. А в жизни важную роль играет любовь, любовь к своим друзьям. Не забывайте время от времени удобрять ей нечистую силу!