— Она позвонила на прошлой неделе, — сказала Наташа. — Снова. Сказала, что я погубила её семью. Что если бы я умела водить машину, то ничего бы не произошло.
Психолог не торопилась отвечать, только чуть наклонилась вперёд.
— И как вы на это отреагировали?
— Никак. — Наташа провела ладонью по чёрной юбке, разгладила складку. — Я уже больше года в чёрном хожу. Мне как-то не до её обвинений. Хотя нет, неправда, — поправила она себя, — до меня доходит. Доходит и давит. Просто я не знаю, что с этим делать.
— Расскажите мне сначала о том, какой была ваша жизнь до того, как это случилось.
Наташа долго молчала и смотрела в окно.
— До того. — Она повторила это тихо, словно примеряла слова. — До того дня я была счастливой женщиной. Самой обыкновенной счастливой женщиной.
***
— Мы с Антоном семь лет прожили. И ни разу, понимаете, ни разу я не думала, что мне чего-то не хватает. Саша уже в первый класс ходил, Митька в садике, пять лет ему было. Антон работал, я тоже, по вечерам дурачились все вместе, книжки читали вслух. Обычная жизнь. Но такая... — она запнулась, подбирая слово, — такая наполненная.
— А свекровь? Как складывались отношения с ней?
— Валентина Игнатьевна. — Наташа чуть улыбнулась с горечью. — Знаете, она была женщина особая. Двадцать лет за рулём троллейбуса, всякого повидала. Антон всегда говорил, что у неё характер железный и нервы не подкачают. И это правда, в ней была такая... монументальность, что ли.
— Вы её боялись?
— Побаивалась, — призналась Наташа. — Нет, не так. Не боялась, а относилась как к строгой гувернантке. Она всегда одевалась по моде восьмидесятых — длинные юбки, закрытые блузки, всё застёгнуто до подбородка. И меня точно так же норовила одеть. Звонит, бывало: «Наташенька, ты опять в этих своих обтягивающих джинсах по улице ходишь? Это же неприлично». Я при ней делала вид, что слушаюсь, а как за угол заворачивала — смеялась сама с собой. Антон говорил: «Не обращай внимания, она со всеми так». Ну я и не обращала.
— То есть конфликта между вами не было?
— Какой конфликт? Я её принимала как данность. Мне даже жаль её было — свёкра не стало пять лет назад, она одна на даче, один раз в месяц мы приезжали, и она прямо оживала. С внуками носилась, пирожки им пекла. Я сама настаивала на том, чтобы к ней ездить, честно говоря. Хоть Антон и говорил, что его мать справится. А я думала: справляться-то справляется, да зачем человеку в одиночестве киснуть.
— Вы заботились о ней.
— Старалась. — Наташа снова опустила взгляд на юбку. — Я думала, что знаю её. Оказалось, что не нет.
***
— В тот день всё было как обычно, даже лучше. Май, солнце такое, что хочется зажмуриться. Мы поехали на первые шашлыки. Саша с Митькой на заднем сиденье не могли угомониться — щипали друг друга, хохотали, Антон оглядывался и пытался их унять, а я смотрела на него и думала: вот оно, счастье, самое простое.
— Что-то выбилось из общего настроения?
Наташа чуть помедлила.
— Была одна странность. Мы ехали дорогой, которую я знала наизусть — сотню раз проехали. Там у обочины стоит большое сухое дерево, раскидистое такое, мёртвое уже, наверное, лет десять. Я никогда на него не обращала внимания. А тут вдруг уставилась и смотрела, пока мы не проехали. Почему — не знаю. Просто не могла отвести глаз.
В кабинете стало тихо.
— Вы придаёте этому значение?
— Нет. — Наташа качнула головой. — Может, да. Не знаю. Это просто... осталось в памяти. Как заноза.
— Продолжайте.
— На даче Валентина Игнатьевна уже ждала. Она была в таком приподнятом настроении, я прям удивилась. Бегала с мальчишками по двору, шутила, смеялась. Я даже Антону шепнула: «Смотри, мама сегодня помолодела лет на двадцать». Он засмеялся. Мы занялись готовкой, он достал мангал, я беседку обустраивала. Потом сели, Валентина Игнатьевна вдруг начала про молодость рассказывать — как на танцы ходила, как познакомилась со свёкром. Я не ожидала от неё такой открытости, она обычно не очень-то откровенничала. Мне было приятно.
— Почему вы тогда не поехали домой?
— Свекровь предложила остаться у неё на ночёвку, чтобы с утра за сморчками сходить. Я засомневалась, ведь детей надо в садик и школу везти. Антон сам меня уговорил: мол, я справлюсь, оставайся с мамой, когда ещё за сморчками схожу. Я согласилась. — Она остановилась, сглотнула. — Антон ещё пошутил, что я наконец-то отдохну от него.
Наташа молчала несколько секунд.
— Что было дальше?
— У него часто случалась мигрень. Он лёг в беседке, говорил, что сейчас пройдёт. Мы с Валентиной Игнатьевной убирали со стола. Мальчишки гоняли мяч. Через час надо было уже собираться, а Антон сидел, держался за голову и морщился. Тут свекровь строго сказала, что в таком состоянии за руль нельзя. Предложила самой сесть за руль.
— И никто не возразил?
— А зачем? Она всегда хорошо водила. Просто в последние годы не водила - машина сломалась, ремонтировать не хотела, жалко было тратиться. Антон молча кивнул, мальчики уже бежали к машине. Я поцеловала его и пообещала к обеду завтра приехать.
Наташа умолкла.
— Вы понимали тогда, что прощаетесь с ними?
— Нет. На сердце было неспокойно...
***
— На похоронах она стояла рядом со мной, — сказала Наташа. — С гипсом на ноге, на костылях. Ушиб голени, вот и всё, что с ней приключилось. Чудо, говорили люди. Я молчала.
— Вы что-нибудь чувствовали к ней в тот момент?
— Ничего. Я вообще ничего не чувствовала. Я стояла и смотрела на три гроба, и у меня в голове была пустота. Не горе, не злость — просто пустота, как комната без мебели. — Наташа сцепила руки крепче. — А она начала говорить. Прямо там, на похоронах. Сначала тихо, потом громче. Что это я виновата. Что любая нормальная женщина давно бы права получила, что ей тогда не пришлось бы никуда ехать.
— Ваши родители тоже там были?
— Мама потом плакала и говорила, что такого бесстыдства в жизни не видела. Папа молчал, но побелел весь. А я... я её не слышала. То есть слышала, слова долетали, но они скользили мимо, как чужой разговор. У меня не было сил тогда даже отреагировать.
— Вы говорите «тогда» — значит, осознание пришло позже?
Наташа медленно кивнула.
— Через несколько дней. Я пришла к ней домой. Просто пришла — не знаю зачем, наверное, думала, что нужно её проведать. Всё-таки потеряла сына и внуков.
Она остановилась. Елена Сергеевна ждала.
— Я открыла дверь, и мне стало не по себе сразу. Квартира была... — Наташа покачала головой. — Бутылки везде. На полу, на подоконниках, на столе. Пустые. Я не сразу поняла, что вижу. Стояла в прихожей и моргала как дурочка. А она сидела на кухне, положила голову на руки, рядом рюмка, хлеб, сало. Как будто я в какой-то другой мир попала.
— Что вы сказали ей?
— Я спросила, что за свинарник она тут развела. Она подняла голову и посмотрела на меня. И вот тут до меня начало доходить.
***
— Она сама рассказала?
— Да. — Наташа медленно выпрямилась. — Говорит спокойно так, без слёз, без оправданий. Пила годами. Тайно. Делала всё, чтобы никто не догадался, — жвачка, духи. На даче в каждом углу были припрятаны бутылки. Каждый день понемногу, но каждый день.
— В тот день тоже?
— Я говорила, что она тогда была слишком уж активная. Громко смеялась, бегала с внуками. Я ещё подумала: помолодела. А это было другое. — Она произнесла последнее слово почти без интонации. — Она сама предложила сесть за руль. Сама вызвалась.
— Это был первый раз, когда вы это осознали вслух?
— Да. — Наташа сжала ладони на коленях. — Я поняла, что она знала, в каком она состоянии. И всё равно взяла ключи. Взяла и повезла моих детей.
— Что произошло дальше?
— Я ушла. Не сказала ей ничего. Просто развернулась и ушла. С тех пор я её не видела и видеть не хочу. Пусть сидит в своей квартире со своими бутылками. Пусть уничтожает себя — я ей в этом не помеха. Я ей искренне этого желаю.
Елена Сергеевна помолчала, прежде чем спросить:
— Вы говорите это с убеждённостью или пытаетесь убедить себя?
Наташа ответила не сразу.
— Не знаю. — Пауза. — Наверное, и то, и другое.
***
Через два месяца Наташа пришла на сеанс в бордовом джемпере.
Елена Сергеевна это заметила, однако промолчала — ждала.
— Я спрятала свой траур, — сказала Наташа с порога. — Не потому что прошло горе. Оно не пройдёт. Просто я подумала, что Антон бы не хотел, чтобы я ходила в чёрном до конца жизни. Он всегда говорил, что я в бордовом хорошо выгляжу.
— Это важный шаг.
— Может, и важный. — Наташа села, привычно сложила руки на коленях, потом намеренно их расцепила и положила ладонями вниз на подлокотники. — Я ещё кое-что решила. Записалась в автошколу.
Елена Сергеевна подняла взгляд.
— Расскажите об этом.
— Свекровь говорила, что это я виновата, потому что не умею водить. Год я несла это в себе и не могла ни отшвырнуть, ни переварить. — Наташа говорила ровно, не торопясь. — А потом думаю: а вдруг права она в одном? Не в том, что я виновата в гибели семьи, — нет. Это её грех, и она с ним живёт. Но водить машину — это просто навык. Это я сделать могу. И сделаю. Ради себя.
— Как вы сейчас?
— Саша любил, когда я пела ему перед сном. Митька всегда прятал под подушку машинки, и они ему в бок упирались, но он всё равно прятал. — Она выдохнула. — Я помню их. Всё помню. И буду помнить.
— Вы ненавидите её?
— Да. — ответила она без колебаний. — Но я не хочу тратить на ненависть всю оставшуюся жизнь.