Тьма в тот вечер была не просто отсутствием света, она казалась осязаемой, тяжелой и липкой. Все началось с того странного звонка на автовокзал, когда голос диспетчера, обычно резкий и ворчливый, вдруг сорвался на едва слышный шепот, сообщив об отмене рейса. В тот момент мне показалось, что за моей спиной кто-то глубоко и сочувственно вздохнул, хотя на пустой остановке я была совершенно одна. Когда же приехала машина из приложения, водитель выглядел так, будто проснулся от долгого, тяжелого сна; он то и дело потирал виски и оглядывался на пустое заднее сиденье, словно видел там кого-то, кого не видела я.
Дорога превратилась в полосу препятствий, созданную самой судьбой. Та фура, что перевернулась на трассе, выглядела пугающе: ее искореженный металл напоминал огромный замок, преграждающий путь в долину смерти. А когда начался ливень, он не был похож на обычный дождь. Потоки воды стекали по стеклу, принимая очертания кричащих лиц, и в тот самый миг, когда дворники с предсмертным хрустом замерли, я почувствовала ледяное прикосновение к своему плечу. Это не был страх аварии, это был трепет перед чем-то потусторонним, что отчаянно пыталось ослепить нас, лишь бы мы не ехали дальше.
В селе, где лопнуло колесо, время словно остановилось. Пока водитель возился с запаской на тускло освещенной площади, я заметила старую женщину в дверях закрытого магазина. Она не двигалась, просто смотрела на нас и медленно качала головой, а в руках у нее была четко видна старая икона. Как только мы тронулись, она растворилась в тенях, будто её там и не было.
Город встретил меня мертвой тишиной. Тот трамвай, в который я села, напоминал призрачный ковчег. Внутри пахло ладаном и старой бумагой, а воздух был таким холодным, что изо рта шел пар. Кондукторша, появившаяся из ниоткуда, не смотрела мне в глаза — её взор был устремлен куда-то сквозь меня, а билет, который она вложила в мою руку, был ледяным, как кусок мрамора. Я ехала до конечной, завороженная ритмичным стуком колес, который теперь казался мне чьим-то настойчивым пульсом.
Лишь на следующее утро, стоя у пепелища больницы, я осознала истинное значение каждого дорожного происшествия. Гарь еще висела в воздухе, смешиваясь с запахом медикаментов и беды. Глядя на обгоревшие часы на фасаде, замершие ровно на том времени, когда мои пальцы должны были коснуться холодной дверной ручки кабинета номер 312, реальность там, в больничных коридорах, буквально разорвалась на части. Если бы не бесконечные преграды на моем пути, я бы оказалась в узком, замкнутом пространстве без окон как раз в ту секунду, когда в подвале прямо под этим крылом произошел объемный взрыв газа.
Стены кабинета не просто рухнули — они схлопнулись внутрь, превращая тяжелую мебель и медицинское оборудование в груду смертоносных обломков. Воздух в коридоре мгновенно превратился в раскаленное марево, выжигающее легкие при первом же вздохе. Те, кто стоял в очереди рядом со мной, не успели даже осознать происходящее; их жизни оборвались в ослепительной вспышке, за которой последовала непроглядная тьма и удушливый дым.
Самое жуткое я осознала позже: дверь этого кабинета имела старый замок, который заклинивало при малейшем перекосе здания. Если бы я выжила после первого удара, я оказалась бы заживо замурованной в каменном мешке, слушая, как яростно ревет пламя за тонкой перегородкой, и понимая, что помощи ждать неоткуда. В то время как я в негодовании мерила шагами пустой трамвайный вагон на другом конце города, на месте моего предполагаемого нахождения плавился металл и рассыпался в прах бетон. Мой Хранитель знал, что спасти меня из того ада было бы невозможно, поэтому он сделал всё, чтобы я даже не переступила порог этой ловушки.