text
🏷 ТЕМА: 🔍 Расследование (с примесью 🌲 Лесная жуть и 👻 Призраки)
📍 МЕСТО: деревня Жаровка, Тверская область, съезд с трассы М-10, дальше — грунтовка через ельник
⏰ ВРЕМЯ: август 2021, с вечера 18-го на утро 19-го
👥 ПЕРСОНАЖИ: Марк, 32 — журналист-фрилансер, скептик, привык всё проверять; Лена, 29 — фельдшер, тревожная, но цепкая, первая “слышит” странное; Колька Рудин, 45 — участковый, усталый прагматик, “люди сами разъехались”; Витя, 11 — сын Лены, говорит тихо и “как взрослый”
—
[ЗАГОЛОВОК РАССКАЗА]
**Почему все уходят**
Я увидел деревню, где за одну ночь исчезли все люди. Не “пропали”, не “погибли” — ушли, как будто им кто-то вежливо, но очень настойчиво сказал: “Встаём. Сейчас.” И они послушались.
Про Жаровку мне скинул знакомый в телеге: “Съезди. Там пусто. Реально пусто. Даже собаки”. Я тогда писал про закрытие ФАПов и вымирание деревень, обычная тоска по статистике. Лена — моя знакомая фельдшер из Ржевского района — напросилась со мной: у неё там тётка когда-то жила, и вообще, ей “не по себе” от этой истории. Я хмыкнул. Я не верил ни в мистику, ни в “плохие места”. Я верил в алкоголь, семейные драки и переезды.
До Жаровки мы добрались ближе к десяти вечера. Август тёплый, но сырой: лес после дождя пах как мокрая тряпка и грибница. На въезде — покосившийся щит “Жаровка 0,5”, и рядом — лаванда. Да, лаванда. Не поле, нет: кустики у забора, у каждого второго дома, будто кто-то тут её специально разводил. И запах — сладкий, мыльный, слишком “домашний” для такой глухомани.
Лена сразу сказала:
— Чуешь?
— Лаванда. Ну и что? — я пожал плечами. — Мода.
Она не ответила. Только посмотрела на окна.
Окна были тёмные, но не “заброшенные”. На подоконнике в одном доме — кружка, рядом — зарядка от телефона. В другом — занавеска аккуратно прихвачена прищепкой. И главное: тишина. Не та деревенская, когда где-то собака, где-то радиоприёмник, где-то мужик матерится. А ровная, как в ватных наушниках.
Первый тревожный сигнал был идиотский. Мы остановились у колодца, я достал канистру, Лена — фонарик. И тут где-то очень близко щёлкнул выключатель. Раз. Два. Как будто кто-то пробовал свет — включить-выключить. Лена вздрогнула, я — нет.
— Может, ветер? — сказал я, хотя сам услышал: щёлкало не на ветру, а “по-человечески”, с паузой.
— Тут нет ветра, Марк, — тихо сказала Лена. — Тут вообще ничего нет.
Мы пошли по улице. Грунт под ногами мягкий, следов почти не видно, но у одного двора я заметил: на песке отпечатки босых ног. Мелкие, как у подростка или женщины. И их было много, будто кто-то ходил кругами от калитки к крыльцу. Я сфоткал на телефон — старый “Самсунг”, вспышка ослепила на секунду, и в этот момент я услышал, как где-то в доме… бормочет телевизор.
Мы подошли. Дверь не заперта. Внутри пахло супом. Не “вчерашним”, не гнилью — нормальным, тёплым супом. На столе — кастрюля, ложка, хлеб, нарезанный ровно. И телевизор реально работал, на минимальной громкости, шёл какой-то ночной повтор “Поля чудес”. Только ведущий без звука открывал рот не в такт, как будто картинка отставала от звука, хотя звука почти не было.
— Кто-то ушёл и забыл, — выдавил я.
Лена провела пальцем по тарелке: тарелка была тёплая.
— Ушёл пять минут назад? — спросила она.
Второй эпизод уже не списывался. Мы вышли обратно, и Лена вдруг остановилась, как вкопанная.
— Слышишь?
Я напрягся. В тишине, поверх лесного запаха, поплыл другой — лаванда, но сильнее, как если бы тебе в нос сунули пакет с мылом. И вместе с ним — тонкий звук. Не песня, не речь. Нечто вроде счёта шёпотом, очень ровно: “раз… два… три…”
— Это дети? — спросил я, сам не веря.
— Тут нет детей, — сказала Лена и показала фонариком на дорогу.
По центру улицы, между домами, стояли… вещи. Не мусор. Сумка “Ашан”, детская куртка, тапочки, старые резиновые сапоги. Как если бы люди вышли и по дороге начали сбрасывать всё лишнее, а потом ушли дальше, в лес.
Тут из темноты выбежал Витя — сын Лены. Он до этого сидел в машине, играл на телефоне. Я даже не заметил, как он вышел. Он был бледный и какой-то “не свой”.
— Мам, они зовут, — сказал он спокойно.
— Кто “они”, Витя? — Лена присела перед ним.
— Те, кто стоит в окнах. Они считают. Если досчитают — мы тоже уйдём.
Я хотел рассмеяться, честно. Но не смог. Потому что в этот момент в одном из тёмных окон напротив — на втором этаже — мелькнуло лицо. Не белое, не страшное, обычное. Просто очень неподвижное. И оно исчезло ровно тогда, когда Витя сказал “уйдём”.
Третий эпизод — момент, когда я остался один. Лена потащила Витю обратно к машине, я пошёл к “лицу” — доказательство же, понимаете. Я поднимался по скрипучей лестнице в доме, где воняло лавандой так, что начинало подташнивать. На втором этаже был коридор, и в конце — закрытая дверь. За ней слышался шёпот: “раз… два… три…” всё ближе, как будто счёт шёл не по времени, а по расстоянию до меня.
Я дёрнул дверь — она открылась легко.
Комната была пустая. Ни мебели, ни штор. Только на полу — ровная линия соли, как в деревенских “от сглаза”, и в углу — старый будильник, такой советский, с колокольчиками. Он тикал очень громко, неестественно. И рядом лежала записка, написанная детским почерком: “НЕ ОТКРЫВАЙ, ЕСЛИ СЧИТАЮТ”.
Я стоял и чувствовал, как меня начинает тянуть вперёд — не физически, а внутри, как будто у тебя уже принято решение уйти, и ты просто ещё не сделал шаг. И самое мерзкое: мысль была спокойная. “Ну да. Сейчас. Так надо.” Я понимаю, как это звучит, но я реально на секунду поверил, что уйти — логично.
Снизу закричала Лена:
— МАРК! БЫСТРО!
Я рванул назад, и в коридоре вдруг погас фонарик. Не сел — именно погас. Тишина стала такой плотной, что я слышал только своё дыхание и тик-так будильника, который как будто оказался у меня за спиной, хотя я оставил его в комнате.
И тут — кульминация, когда я понял, что это не “галлюцинация от страха”. В темноте, прямо у моего уха, кто-то продолжил счёт. Не шёпотом. Нормальным голосом. Моим.
— …восемь. Девять.
Я замер. Это был мой тембр, моя интонация, даже привычная пауза перед цифрой. Я не произносил этих слов — но они прозвучали.
Я вылетел на улицу, как из горящего дома. Лена уже заводила машину. Витя сидел на заднем сиденье, пристёгнутый, и смотрел в лобовое стекло так, будто там стоял кто-то знакомый.
— Не оглядывайся, — сказала Лена, и голос у неё дрожал. — Просто не оглядывайся.
Конечно же, я оглянулся. На секунду.
Вся улица Жаровки стояла в окнах. Не толпой, не “призраками” — просто людьми. Серьёзными, молчаливыми. И у каждого на лице было одно и то же выражение: как у тех, кто уже вышел, но ждёт остальных. И среди них — я. В одном окне, на втором этаже. В той комнате с солью.
Мы уехали. На выезде я увидел, что щит “Жаровка 0,5” кто-то перевернул — теперь он показывал в лес.
Через два дня я вернулся с участковым, Колькой Рудиным. Он матерился, курил, объяснял всё “сектой” и “паникой”. Мы вошли в деревню днём — и она была другой. Пустые дома уже выглядели заброшенными, как будто прошло лет пять. В кастрюле — сухая корка. В телевизоре — чёрный экран. Ни лаванды, ни запаха. Только будильник.
Он стоял у колодца, на крышке. Тикал. И рядом лежала новая записка, аккуратно, взрослой рукой: “ОНИ СЧИТАЮТ НЕ ЛЮДЕЙ. ОНИ СЧИТАЮТ ТЕХ, КТО ОГЛЯНУЛСЯ”.
Колька поднял глаза на меня — и впервые за весь день не нашёл слов.
Я в ту ночь почти не спал. Слушал тишину и ловил себя на одном: когда в квартире случайно щёлкает выключатель, у меня в голове автоматически начинается счёт. И я каждый раз останавливаюсь на девяти, потому что боюсь узнать, что будет на “десять”.
—
💬 Вопрос к читателям: как вы думаете, люди из Жаровки ушли “в лес” физически — или их просто… пересчитали и вычеркнули?