В 1878 году Виктор Михайлович Васнецов приступил к работе над полотном, замысел которого вынашивал длительное время. Свою картину он назвал «После побоища Игоря Святославовича с половцами».
Сюжет был навеян бессмертным памятником древнерусской поэзии — «Словом о полку Игореве». Сказание повествует о том, как в 1185 году отважный князь Игорь, не сумев заручиться подкреплением, выступил с братом и сыном против разорявших родную землю кочевников. После трёхдневной сечи в неравной борьбе войско потерпело поражение. Как говорится в «Слове»:
«Бились так день,
бились другой,
а к полудню на третий день —
пали знамёна игоревы...
И вина кровавого тут недостало;
тут и пир докончили
храбрые русичи:
сватов напоили,
а сами полегли
за землю русскую».
Работая над первыми набросками, художник стремился передать тревожную атмосферу битвы, звон оружия и стоны раненых. Но в Москве, вчитываясь в строки безымянного автора и проникаясь величавым трагизмом подвига дружины, он пришёл к совершенно иному образному решению.
На полотне перед нами бескрайняя южнорусская степь. Над бранным полем спустилась ночь, и багровая, будто залитая кровью, луна восходит из-за сумрачной мглы, освещая доблестных богатырей, сложивших головы за русскую землю. Большую роль здесь играют романтические элементы: бьющиеся в воздухе орлы, тревожные облака — всё это созвучно эмоциональному строю самого «Слова».
Позы павших воинов исполнены спокойствия и торжественности. Кажется, сама смерть не властна исказить их гордый мужественный облик. Они будто не погибли, а уснули — уснули так, как засыпали по народным преданиям витязи, готовые в трудный час восстать на защиту Родины.
Слева, широко раскинув руки, замер могучий богатырь. Высокой ценой далась врагам победа над ним — он пал в жестокой рукопашной схватке, так и не сомкнув глаз. Впечатление от этого образа было столь сильным, что наставник Васнецова П. П. Чистяков писал:
«Глаза его и губы глубокие думы наводят на душу, — я насквозь вижу этого человека; я его знал и живым: и ветер не смеет колыхнуть его платья полой. Он и умирая-то встать хотел и глядел далёким туманным взглядом, да и теперь глядит...»
Справа в глубине, видна фигура бородатого воина в шлеме и кольчуге, подмявшего под себя сражённого половца.
А прямо перед зрителем застыл, выронив боевую секиру, простоволосый юноша, пронзённый в грудь стрелой. Он словно прилёг отдохнуть на роскошный ковёр степных трав, среди которых пестреют голубые васильки, сиреневые колокольчики и белые ромашки. На нём красивый узорчатый кафтан и сафьяновые сапожки. Не верится, что жизнь этого почти мальчика оборвалась, — с его лица ещё не сошло выражение задумчивой мечтательности. Лёгкий ветер разметал его кудри и тихо колеблет полевые цветы вокруг.
Здесь невольно вспоминаются строки:
«Никнет трава от жалости,
а дерево с кручиною
к земле приклонилось».
В противоположность русичам, тела половцев застыли в беспокойных, сведённых предсмертной судорогой позах. Их головы запрокинуты, лица искажены гримасой. Уткнувшиеся в землю, бритоголовые и полуголые фигуры кочевников олицетворяют собой дикую, злобную силу. Тишину летней ночи нарушает лишь хриплый крик орлов-стервятников, бьющихся над телами убитых за добычу.
Обратившись к былинно-сказочным темам, Васнецов заметно изменил творческую манеру. Вместо маленьких картин он стал делать большие, монументальные холсты, где фигуры порою превышают человеческий рост.
Композиция стала строже и проще, живопись — шире и обобщённее. На смену прежней серо-коричневой гамме пришли сдержанные, но звучные жёлтые, голубые, красные и серо-зелёные тона. Уделяя внимание нарядной древнерусской одежде и орнаментированному оружию, художник избежал соблазна перегрузить полотно внешними эффектами и деталями.
Счастливо избежал мастер и другой крайности — превращения картины в декоративную условность, где за броским цветом, декоративностью теряется образ, характер человека. Главное достоинство Васнецова в том, что он с исключительным чутьем определил меру были и фантазии, исходя прежде всего из натуры и реальных наблюдений.
Когда полотно появилось в 1880 году на 8-й Передвижной выставке в Петербурге, не все поняли его замысел. Но это не была батальная сцена и неисторический документ в духе Сурикова. Это было воссоздание прошлого таким, каким оно представлялось народу: овеянное сказанием, поэтизированное, проникнутое верой в торжество правого дела. Близкие друзья и значительная часть публики приняли картину восторженно. «Для меня — это необыкновенно замечательная, новая и глубоко поэтическая вещь. Таких ещё не было в русской школе», — восхищался Репин.
Особую же поддержку художнику оказали слова Чистякова:
«Вы, благороднейший Виктор Михайлович, поэт-художник... Таким далёким, таким грандиозным, по-своему самобытным русским духом пахнуло на меня, что я позавидовал Вам... Вы русский по духу, по смыслу родной для меня. Спасибо, душевное Вам спасибо».
Именно это полотно, поэтически воплотившее патриотизм, самоотверженность и готовность русского народа стоять за Родину насмерть, принесло Виктору Васнецову широкую известность.