— Геннадий, ты мне скажи — сколько можно?! — Вера Николаевна поставила кастрюлю на плиту так, что крышка подпрыгнула и загремела. — Третий месяц сидишь! Третий!
Муж не поднял головы от телефона. Водил пальцем по экрану — медленно, будто нарочно.
— Слышишь меня?
— Слышу.
— И?!
— И что? Ищу.
— Ищешь! — она развернулась к нему, вытирая руки о передник. — Геночка, ты диван ищешь! Вот что ты ищешь! С утра лежишь, к обеду садишься, к вечеру снова ложишься. Это называется — ищет он!
— Вера, не начинай.
— Я уже начала! — она бросила передник на стол. — Двадцать восемь лет я молчала, пока ты менял работы. Завод бросил — молчала. Из магазина ушёл — молчала. Из той конторы выгнали — тоже молчала. Всё молчала! Зубы сжимала и молчала!
Гена наконец отложил телефон. Посмотрел на неё — устало, как смотрят на надоевшую течь в кране.
— Не выгнали. Сократили.
— Один чёрт! — она шагнула ближе. — Денег нет, Гена. Понимаешь? Нет совсем. Я сегодня у Тамары Фёдоровны три сотни заняла. У соседки! Потому что на хлеб не хватило. На хлеб!
Он смотрел куда-то мимо неё — в окно, где за стёклом серело ноябрьское небо.
— Найду что-нибудь.
— Когда?! — голос у неё сорвался. — На Новый год? На Пасху? Когда?
— Скоро.
Вера взяла со стола его телефон. Повернула экраном к нему.
— Это — скоро? Ты в пасьянс играешь, Гена. В пасьянс! Уже час, как я смотрю.
Он встал. Молча взял телефон, сунул в карман халата и пошёл в сторону комнаты.
— Куда?! — она не отступала. — Ты куда пошёл?!
— Полежу.
— Полежишь! — она встала в дверях, раскинув руки. — Нет. Не полежишь. Сегодня не полежишь, Гена. Потому что Серёжа звонил.
Муж остановился.
— Какой Серёжа?
— Твой Серёжа. Однокласник твой, Кравцов. Которому ты когда-то денег одолжил и которого, говоришь, больше не хочешь знать.
— И что ему надо?
Вера опустила руки. Подошла вплотную, заглянула в глаза.
— Он говорит, у него на складе место открылось. Бригадиром. Говорит — тебя лично зовёт. Помнит тебя, говорит, как работника.
Гена усмехнулся — коротко, горько.
— Склад. Мне пятьдесят четыре года, Вера. Я инженер.
— Ты безработный, — она произнесла это тихо, без злости, и от этого вышло больнее. — Вот кто ты сейчас. Безработный инженер с пасьянсом в телефоне.
Он не ответил. Только стоял и смотрел на неё — и она видела, как что-то в нём дрогнуло. Едва заметно. Но дрогнуло.
— Серёжа ждёт звонка до пятницы, — добавила она. — Сегодня среда.
Повернулась и пошла обратно к плите. Загремела половником. За спиной было тихо — только скрипнули половицы, когда Гена всё-таки двинулся к дивану.
Вера не обернулась.
Только убавила огонь под кастрюлей и смотрела, как пар медленно поднимается к потолку.
Вечером Гена сидел на кухне один. Вера легла рано — демонстративно, хлопнув дверью спальни так, что с полки упал магнитик с Сочи, привезённый ещё в девяносто восьмом.
Никто его не поднял.
Гена смотрел на магнитик. Потом на телефон. Потом снова на магнитик.
Серёжа Кравцов. Они не виделись лет семь. Может, восемь. Последний раз — на похоронах общего приятеля, где Серёжа жал руку и говорил: звони, не пропадай. Гена не звонил. Серёжа, выходит, не забыл.
Он набрал номер.
— О! Живой! — Кравцов взял сразу, будто ждал. — Генка, ты чего молчал-то столько?
— Да так. Вера сказала, ты звонил.
— Звонил, звонил. Слушай, у меня серьёзно — место есть. Бригадир на складе. Не бей лежачего, я понимаю, но люди нормальные, платят честно. Тридцать пять в месяц, плюс премия квартальная.
Гена помолчал.
— Серёж, я инженер всё-таки.
— Гена. — Кравцов помолчал секунду. — Ты мне тогда дал денег, когда я совсем на мели был. Я не забыл. Поэтому и звоню, а не кому другому. Но если не хочешь — скажи прямо, я пойму.
— Не в этом дело.
— А в чём?
Гена посмотрел на закрытую дверь спальни. Из-за неё не доносилось ни звука.
— Приеду в пятницу, — сказал он наконец. — Посмотрю.
— Вот и договорились, — в голосе Кравцова не было торжества. Только ровное, спокойное облегчение. — Адрес скину. И Гена — форму тёплую возьми, там не жарко.
Гена убрал телефон.
Долго сидел, глядя в окно. За стеклом моросило. Фонарь на столбе мигал — раз, другой — и снова горел ровно.
Встал. Поднял магнитик с пола. Поставил обратно на полку — не совсем туда, где стоял, но близко.
В пятницу Гена уехал в восемь утра, ничего не сказав.
Вера обнаружила только записку на столе: Поехал к Серёже. Буду к обеду. И больше ничего — ни подписи, ни точки.
Она перечитала дважды. Сложила пополам. Убрала под сахарницу.
К обеду он не приехал.
К трём она уже мыла окна — просто чтобы не смотреть на телефон. К четырём перегладила всё бельё, включая то, которое и так лежало ровно. В половину пятого позвонила сама.
— Ну как?
— Задержался немного. Не жди с ужином.
— Гена, что значит — задержался?
— Вер, потом. Всё нормально.
Он приехал в семь. Снял куртку в прихожей — медленно, аккуратно, как человек, которому нужно время собраться с мыслями. Прошёл на кухню. Сел.
Вера поставила перед ним тарелку. Молча.
— Не берут, — сказал он.
Она опустилась на стул напротив.
— Как — не берут? Серёжа же сказал...
— Серёжа сказал правду. Место есть. Только пока я туда ехал, туда уже взяли другого. Племянника директора. — Гена взял ложку, повертел в руках. — Серёжа сам не знал. Расстроился, наверное, больше меня.
Вера смотрела на него.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Гена...
— Вера, я не знаю! — он поставил ложку резче, чем хотел. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что завтра найду? Что послезавтра? Я не знаю!
Она не отвернулась. Не встала. Сидела и смотрела прямо на него.
— Там, пока ждал Серёжу, — продолжил он тише, — видел объявление. На проходной висело. Им нужен технолог по контролю качества. Не бригадир — технолог. Я же это умею, Вера. Это моё.
— Так почему не спросил?
— Спросил, — он наконец посмотрел на неё. — Кадровичка сказала — резюме на почту. Завтра утром.
— Так.
— Только там опыт нужен с современным оборудованием. А я последние восемь лет на старых линиях работал. Они другие уже везде.
Вера встала. Прошла к буфету, выдвинула ящик, покопалась и достала старую записную книжку — толстую, потрёпанную, с резинкой.
— Вот, — она положила перед ним. — Помнишь Лёню Батурина? Он сейчас на «Прогрессе» работает. Ты ему когда-то диплом помогал писать.
— Лёне лет сто уже.
— Шестьдесят два. И он технолог. — Она ткнула пальцем в страницу. — Позвони. Пусть расскажет про оборудование. Хотя бы термины выучишь — не с пустыми руками придёшь.
Гена смотрел на страницу.
— Он меня помнит вообще?
— А ты Серёжу помнил, когда деньги давал?
Он не ответил. Только потянул книжку к себе.
Лёня Батурин взял трубку после второго гудка — и говорил полтора часа без остановки. Про линии, про датчики, про программное обеспечение, которое теперь везде. Гена сидел за столом, писал в старой тетради, переспрашивал, снова писал.
Вера не заходила. Только один раз поставила у двери чашку чая — молча, без стука — и ушла.
Утром Гена отправил резюме.
Ответа не было три дня.
На четвёртый — позвонила незнакомая женщина, представилась Оксаной Викторовной и сказала: можете подъехать в среду, на собеседование?
Вера услышала из кухни только: да, конечно, буду.
Когда он вошёл, она стояла у плиты и мешала кашу — медленно, по кругу.
— Зовут?
— В среду.
Она кивнула. Продолжила мешать.
— Вера.
— Что?
— Спасибо. За книжку. За Лёню.
Она не обернулась сразу. Помешала ещё немного. Потом отложила ложку.
— Рубашку синюю погладь. Которая с воротником. Она тебе идёт.
В среду он уехал снова в восемь.
Вернулся в два.
Вера сидела на кухне с чашкой давно остывшего чая и делала вид, что читает газету. Газете было три недели.
Гена вошёл. Снял куртку. Прошёл на кухню. Сел напротив.
Она не подняла головы.
— Ну?
— Три этапа, — сказал он. — Сегодня был первый. Тест на знание оборудования и технологических процессов.
— И?
— Прошёл. — Он помолчал. — Там был ещё один кандидат, моложе лет на пятнадцать. Тоже прошёл.
— Когда второй этап?
— В пятницу. Практическое задание — разбор дефектной партии по документации.
Вера наконец опустила газету. Посмотрела на него.
— Ты умеешь это делать?
— Умел. Восемь лет назад — умел отлично.
— Восемь лет — не тридцать, Гена.
— Они не знают, что я восемь лет на старых линиях. В резюме написано — технолог. — Он потёр лоб. — Если на практике завалю — узнают.
— Значит, не вались, — она встала, взяла его остывший чай, вылила, налила свежего. Поставила перед ним. — Лёня твой чем занимается на «Прогрессе»?
— Контролем качества. Почти то же самое.
— Позвони ему ещё раз. Пусть гоняет тебя по документации — хоть завтра весь день. — Она села обратно. — Что смотришь?
— Смотрю.
— Чего?
— Ты три месяца на меня злилась.
— Я и сейчас злюсь, — она сказала это ровно, без интонации. — Просто злость злостью, а дело делом. Ты думал, я тебя вот так брошу? В пятьдесят четыре года?
Гена смотрел на неё. На руки, которые обхватили чашку. На усталые глаза, в которых не было жалости — только что-то твёрдое и очень давнее.
— Я не знал, — произнёс он тихо.
— Вот и знай теперь.
Телефон она ему не отдала. Сама нашла Лёнин номер, сама набрала, сама объяснила ситуацию — пока Гена сидел и слушал, как она говорит: он справится, Лёня, ты уж помоги, он справится.
Батурин пришёл на следующий день с распечатками. Они сидели втроём за кухонным столом до позднего вечера — Лёня объяснял, Гена записывал, Вера подливала чай и иногда задавала вопросы, от которых оба мужчины переглядывались.
— Ты откуда это знаешь? — спросил Гена в половину одиннадцатого.
— Двадцать восемь лет слушала, как ты рассказываешь про работу, — она собрала со стола кружки. — Хоть что-то осело.
Лёня усмехнулся в усы.
— Гена, — сказал он, — ты жену не теряй.
— Знаю, — ответил Гена.
Вера уже шла к раковине и не видела его лица. Но слышала — слышала хорошо, как он это сказал. Не так, как говорят дежурное. По-другому.
Она открыла кран. Подставила руки под воду.
В пятницу она не ждала у окна. Не гладила бельё и не мыла окна. Просто пекла пирожки — с картошкой, как он любил — и слушала, как за стеной тикают старые часы.
Гена вернулся в четыре.
Вошёл в прихожей — и замер. Потому что из кухни пахло тестом и жареным луком, и этот запах он не слышал, наверное, года три.
— Вера.
— На кухне я.
Он вошёл. Остановился у порога.
Она стояла спиной, выкладывала пирожки на полотенце. Не обернулась.
— Ну?
— Взяли, — сказал он.
Руки у неё остановились на секунду. Только на секунду. Потом снова взяли пирожок, перевернули, положили.
— Когда выходить?
— В понедельник.
— Форма есть тёплая?
— Вера, это не склад. Это производство. Там тепло.
— Всё равно. — Она наконец обернулась. Смотрела на него — серьёзно, изучающе, как смотрят на человека, которого знают наизусть, но всё равно проверяют. — Зарплата?
— Сорок две. Плюс квартальные.
Она кивнула. Отвернулась обратно.
— Садись. Пирожки горячие.
Он сел. Смотрел, как она ставит перед ним тарелку. Как поправляет полотенце на столе — машинально, просто руки привыкли к этому движению за двадцать восемь лет.
— Лёне позвони, — сказала она. — Скажи спасибо.
— Позвоню.
— И Серёже.
— И Серёже.
Она налила чай. Села напротив. Взяла пирожок.
Они ели молча. За окном начинало темнеть — ноябрь, рано. Фонарь на столбе загорелся, как всегда — чуть мигнул сначала, потом ровно.
— Гена, — сказала она.
— Что?
— Больше так не делай.
Он не спросил — как именно. Понял и так.
— Не буду, — ответил он.
Она посмотрела на него поверх чашки. Долго. Потом — едва заметно — кивнула.
За окном фонарь горел ровно. Пирожки остывали. Часы в комнате тикали — ровно, без перебоев, как всегда.