(Из записок журналиста, допущенного к допросу следователем Димой)
Следователь Дима никогда не вызывал меня попусту. Если он открывал передо мною дверь в комнату для наблюдений, за нею непременно обнаруживалась история, которая начиналась как анекдот, а заканчивалась как приговор. В тот вечер я понял это по тому, с каким выражением он взял меня под локоть и проводил в тесную каморку с мутным зеркальным стеклом.
— Сегодня, — сказал он, — ты не будешь задавать вопросы. Ты будешь слушать. Я разыграю старую песню о добровольном содействии следствию. А эти двое — их зовут Ваха и Маха — устроят тебе концерт. Им лишь бы похвастаться, они просто не могут иначе. Ты узнаешь, куда из-под носа государства испарились двадцать пять миллиардов, и почему отходы первого и второго класса опасности до сих пор никуда не везут. И запомни: Лёлик и Болек при всех своих проделках были честными чехами и мастерили от души. А наши… Сам увидишь.
Минуту спустя в допросную ввели двоих. Ваха, юный, суетливый, с усиками, которые он то и дело подкручивал, словно настраивал антенну. Маха — грузный, медлительный, с лицом человека, оторванного от хорошего ужина. Они не подозревали, что за стеклом сидит журналист с записной книжкой.
Дима держался подчёркнуто доброжелательно, почти рассеянно. Именно эту его манеру я знал как предвестницу самого опасного поворота в допросе.
— Господа, — начал он, — следствие запуталось в деталях. Вы ведь специалисты по печам? Расскажите, как вам удалось войти в проект.
Ваха откликнулся, как скрипка на прикосновение смычка:
— Это был гениальный момент! Заводы бывшего химразоружения простаивали, металлолом ржавел. А тут господин Л., младший представитель одной весьма известной в прошлом сенатской фамилии, а ныне — кадр серьёзной госкорпорации — прямо сказал: «Решите вопрос с печками — получите всё». Маха, я же говорю — золотое время!
Маха поморщился:
— Ваха имеет в виду, что мы предложили современные термолизные установки из Австрии. Передовое оборудование.
— Которое, — уронил Дима, не поднимая глаз от бумаг, — как говорят, подозрительно напоминает то, за которое сейчас сидит некий Кайзер. Вы приобрели лицензию?
— Мы просто… э-э… нашли чертежи в том же месте, откуда Кайзер их стянул, — брякнул Ваха и тут же поправился: — То есть провели реверс-инжиниринг. Абсолютно законный! А эксперты того самого чиновника, который тогда был при полномочиях, — он сам, между прочим, потом рассказывал, что его никто не предупредил, что он против, — так вот, его технари глянули документацию и сказали: «Мы за такое даже деньги брать не будем. Это трогать руками нельзя». — Ваха засмеялся. — А мы уже взяли свои пять миллиардов на первый объект. Представляете? Взяли!
— В рамках договорных обязательств, — процедил Маха, но в голосе его прозвучала та же гордость, что выдают соучастники, не умеющие молчать о своих успехах.
Дима откинулся на стуле, будто размышляя о пустяке.
— Теперь о байкальском комбинате. Его забрали у господина Ч. и передали вам. Каковы были условия?
— Двадцать пять миллиардов и жёсткие сроки, — ответил Маха. — Позднее нам предлагали пересмотреть график и снизить сумму до семнадцати, но мы не могли согласиться. Определённые поручения, вы понимаете.
— Ага! — перебил Ваха. — Сроки переносить нам запретили. Категорически. А уже через полгода мы сами перенесли их на тридцатый год. И сумму сохранили. Гениально же?
В комнате для наблюдений я отложил карандаш и переглянулся со своим отражением. Вот она, механика: запрет на изменение сроков становится идеальным оправданием их срыва, а неизменная сумма — идеальным мотивом ничего не удешевлять.
— При этом на комбинате до сих пор ничего не сделано, — продолжал Дима. — На полигоне «Красный Бор» подрядчик ушёл. Как вы это объясните?
— Это всё эти… Максимы! — выпалил Ваха. — Один, господин К., ушёл в замминистра, а его место занял другой, господин П. Полный… ну, вы понимаете. Всё развалил. Но нас прикрывают, не беспокойтесь. Есть одна влиятельная дама, госпожа Р., она возглавляет надзорное ведомство и всегда войдёт в положение.
Маха с силой опустил ладонь на стол. Звук получился такой, будто захлопнулась книга.
— Довольно. Ваха, ты назвал должности и почти назвал имена. Господин следователь, это была частная беседа? Мы можем рассчитывать…
— На что? — Дима впервые поднял глаза, и в них не было ни тени дружелюбия. — Вы можете рассчитывать только на одно: на то, что ваши слова уже услышаны. Там, за зеркалом, сидит журналист. И он записывал каждое ваше слово.
В лице Махи что-то погасло. Ваха вскочил, опрокинув стул, но не произнёс ни звука. Конвой увёл их. Дима зашёл ко мне, выключил микрофон и, вздохнув, опустился на свободный стул.
— Их ахинею проверять — всего Следственного комитета не хватит. Протокол в дело я оформлять не стану. Сначала надо проанализировать их оправдания, которые они ещё сто раз поменяют. Так что пусть говорят. А если повинную напишут, то сами — это документ. — Он усмехнулся. — Короче, зарабатывай свои пенни на очередном рассказе. И про Лёлика с Болека помяни. Те хоть и всё ломали, но чинили без откатов. А наши ломают и требуют себе премию за каждый поломанный винтик.
Я вышел на вечернюю улицу, сжимая в кармане блокнот. В нём уже складывался портрет удивительного устройства, которое один из фигурантов назвал «чудо-печкой». Устройство не жгло отходы, но исправно превращало миллиарды в отчётность. Оно не требовало ни электричества, ни топлива. Ему довольно было одного: чтобы никто не заглядывал внутрь. А когда туда заглянул следователь Дима, печка оказалась пуста.
Глава вторая, в которой следователь Дима объясняет, откуда всё произрастает
Спустя несколько дней он пригласил меня вновь, но на сей раз не в каморку для наблюдений, а в собственный кабинет, заваленный папками и сводками.
— Ну вот, смотри, — сказал он, пододвигая ко мне несколько листов, — пока ты сочинял свой рассказ о Вахе и Махе, в госкорпорации случилась целая череда разоблачений. Ты должен знать: события эти — не просто газетные заметки, а точный ответ на вопрос, откуда у нашей истории ноги растут.
Он принялся загибать пальцы.
— Начнём с Геннадия Сахарова, экс-директора одного из ключевых подразделений. За взятки более чем на тридцать миллионов рублей его сперва отправили в колонию на двенадцать лет, а в конце декабря двадцать пятого предъявили новое обвинение — и он снова отправился за решётку. Затем Игорь Игин, бывший генеральный директор ФГУП «Национальный оператор по обращению с радиоактивными отходами». Одиннадцать лет колонии и штраф в двести шестьдесят пять миллионов за взятку в сто тридцать два миллиона от петербургского «Стройпроекта» — контракты на семь миллиардов. В январе двадцать шестого в Сарове задержали Михаила Щербака, директора по капитальному строительству «Атомстройэкспорта»; сперва вменяли финансирование экстремизма, позже добавилась версия о финансировании ВСУ. В феврале в Новосибирске взяли под стражу Михаила Метёлкина, директора бизнес-направления «Специальная химия» компании «ТВЭЛ», за дачу взятки почти в миллион рублей для ускорения оплат и приёмку сырья в обход графиков. В марте арестовали Николая Виханского, вице-президента «Атомстройэкспорта», за взятку в особо крупном размере: он обещал подряд на четыреста миллионов по Белоярской АЭС, в деле фигурируют трое подельников. А в апреле в Петербурге задержали учёного-бизнесмена Алексея Чиркова и учёного-управленца Максима Семёнова — мошенничество и взятки при поставке установки для радиоактивных отходов за восемьдесят миллионов, из которых тридцать пять растворились в воздухе.
Он сгрёб бумаги обратно в папку и посмотрел на меня в упор.
— Теперь ты видишь: история с Вашей и Махой — не анекдот. Это пена на поверхности кипящего котла. И тут начинается самое главное. Ты хочешь знать, откуда всё произрастает и почему нам, следователям, приходится быть избыточно осторожными? Изволь.
Он поднялся и прошёлся по кабинету, по своему обыкновению рассуждая на ходу.
— Перед нами не отдельные преступления, а трёхголовая гидра. Голова первая: система закрытого контура. Когда-то, чтобы решить вопрос с отходами первого и второго классов, государство передало весь процесс под крыло одной мощной структуры. Конструкция казалась безупречной. Но закрытость сыграла злую шутку: когда контур непрозрачен, внутри него неизбежно заводятся люди, которые начинают проверять систему на прочность. Или на выгоду — это уж как повезёт.
— Это я уже понял из нашего допроса, — заметил я.
— Да. Но теперь гляди на вторую голову: парадокс полномочий. Федеральному экологическому оператору дали права госоргана — штрафовать, контролировать, ставить на учёт. А получилось ровно по классикам: абсолютная власть развращает абсолютно. Аудиторы фиксируют: отходы на учёт не ставятся, на полигоны не везутся. При такой конструкции возникает соблазн зарабатывать не на переработке, а на её отсутствии. Доказывать это сложно. Но сама логика системы к этому подталкивает.
— И третья голова, — продолжал он, — несостоявшиеся «чудо-печки» — технологии, которые и в руки брать нельзя, но которые предлагаются как решение. Это не просто мошенничество, это системное освоение бюджета под видом научных инноваций.
Он остановился у окна и закурил.
— Теперь ты понимаешь, откуда осторожность? Мы имеем дело не с шайкой примитивных воров, а со сложной многоуровневой экосистемой, в которой замешаны бывшие сенаторы, действующие топ-менеджеры, надзорные органы и те самые два М., о которых упоминал Ваха. Одно неверное движение — и главные фигуранты заметут следы раньше, чем мы успеем получить ордер. Именно поэтому я не спешу оформлять протоколы. Сначала надо проанализировать их оправдания, которые они ещё сто раз поменяют. Пусть рассказывают словами. А когда, возможно, напишут чистосердечную исповедь — вот тогда это станет документом.
Он вернулся к столу и неожиданно добавил совсем другим тоном — тихим и напряжённым:
— Ты знаешь, что следователю запрещено раскрывать тайну следствия. Но я иду на этот риск сознательно. Потому что если вся эта история не будет обсуждаться обществом хотя бы в каком-то виде, моё начальство ни за что не даст распоряжения проверять дальше. Не даст — и всё. А без проверок нет свободы для следствия. Понимаешь?
Я кивнул.
— Так вот, — продолжал он, — публичные выступления людей вроде Шингаркина, доклады аудиторов, даже твои рассказы — это и есть тот самый негласный сигнал, который развязывает нам руки. Когда тема звучит публично, начальство уже не может сказать, что «не в курсе». Появляется резолюция: разобраться. И тогда мы получаем то, чего у нас никогда не было в этих делах, — свободу манёвра.
Он взял со стола мой блокнот, перелистал и вернул обратно.
— Так что зарабатывай свои пенни, журналист, на очередном рассказе. И не забудь: Лёлик и Болек мастерили и чинили без откатов. А наши — совсем другая порода. Но именно твои пенни, превращённые в буквы, могут однажды стать тем ручейком, который превратится в лавину. И тогда уже никто не скажет, что следствие не имело оснований.
Глава третья, в которой появляется документ с запрещённого телеграм-канала, а у журналиста — новая загадка
Спустя ещё несколько дней Дима прислал за мной посыльного. На сей раз он ждал меня в маленькой комнате без окон, заставленной металлическими шкафами. На столе перед ним лежала распечатанная стопка листов.
— Ты спрашивал, — начал он без предисловий, — куда деваются отходы, если хвалёные экотехнопарки не работают в проектном режиме. Ваха и Маха только подтвердили, что отходы не везут. Но куда в это время едет то, что обязано ехать на переработку? И вот, — он постучал пальцем по бумагам, — мне попался любопытный материал. С запрещённого телеграм-канала «Свободное дыхание». Ты, конечно, можешь морщиться — площадка вне закона, однако материал там собран с холодной головой и с опорой на открытые данные. Ни одного прямого обвинения, но факты подобраны так, что любой сыщик позавидует.
— Запрещённый телеграм? — улыбнулся я. — Не слишком ли экзотический источник для следователя?
— Следователь, — отозвался Дима, — не имеет права закрывать глаза на источник только потому, что он неудобен. Тем более если этот источник опубликовал то, о чём годами молчат официальные сводки. В конце концов, я читаю не донос, а анализ. А анализ, если он подтверждается другими данными, перестаёт быть просто чьим-то мнением. Он становится версией, которую можно проверять. — Он развернул ко мне лист. — Итак, смотри.
Он вновь принялся загибать пальцы.
— Первое. Из семи заявленных экотехнопарков ни один не работает в полноценном промышленном режиме. Три находятся в так называемой опытно-промышленной эксплуатации — это когда предприятие уже что-то принимает, но ещё не имеет полного пакета разрешительной документации и не обязано публиковать детальную отчётность. При этом закон не устанавливает предельного срока такой «опытной» стадии. Можно годами находиться в режиме пуско-наладки и не переходить к полноценной отчётности.
— То есть, — вставил я, — печка формально есть, но работает ли она — поди проверь.
— Именно. И публика это проверить не может, потому что инструменты независимого контроля целенаправленно демонтированы. Общественная экологическая экспертиза теперь требует аттестации экспертов через Росприроднадзор — то самое ведомство, чьи решения экспертиза могла бы оспаривать. Круг замкнулся. Авторы канала этот момент разобрали по косточкам.
Он перелистнул страницу.
— Второе. Ещё в период создания единого федерального оператора эксперты предупреждали: централизация потоков опасных отходов в одной структуре приведёт к разрыву между сбором и переработкой. Так и случилось. Прежние перерабатывающие предприятия потеряли прямые потоки сырья. В сегментах вроде ртутных ламп, батарей и химических источников тока загрузка мощностей упала. А в первый год работы оператора через централизованную систему было заявлено о вывозе немногим более двух тысяч тонн отходов при общем объёме их образования в сотни тысяч тонн. Это, — Дима поднял глаза, — уже не показания двух мошенников. Это данные, которые «Свободное дыхание» собрало из официальных отчётов. Просто их никто не сводил в одну таблицу.
— Третье. Результаты замера «нулевого фона», которые госкорпорация обещала представить общественности ещё в конце двадцать четвёртого года, в открытом доступе отсутствуют. Как отсутствуют и детальные отчёты о реальных объёмах переработки. Есть лишь заявления официальных лиц о том, что оборудование удалось импортозаместить и что «всё под контролем». И вот тут мы подходим к главному.
Он отодвинул бумаги и закурил.
— А теперь вопрос, который мучает тебя: куда везут отходы, если заводы в вечной пуско-наладке? Авторы канала прямо не отвечают, они лишь фиксируют факты. Но факты эти складываются в мозаику. Когда централизованный сбор нарушил прежние экономически целесообразные цепочки, а новые мощности не запущены, у производителя отходов остаётся небогатый выбор. Либо накапливать отходы у себя, либо искать обходные пути. И вот тут-то возникают те самые «обычные свалки», о которых ты подумал. Эта версия пока не доказана, но она логически неизбежна. И она — следующая точка нашего расследования.
Я слушал, затаив дыхание. Передо мной лежал уже не просто рассказ о двух проходимцах, а проступающий контур системы, в которой за каждой дверью обнаруживается новая дверь.
— Дима, — спросил я, — но это же опубликовано на запрещённой площадке. Разве это не осложняет использование таких материалов?
— Осложняет, — кивнул он. — Но и помогает. Публикация в «Свободном дыхании» — это уже публичный факт. Тот самый негласный сигнал, который развязывает нам руки. Когда тема звучит публично — пусть даже на неудобной площадке, — начальство уже не может сказать, что «не в курсе». Появляется резолюция: разобраться. И тогда мы получаем свободу манёвра. Моя задача — не раскрывать тайну следствия, а показать, что преступление, если оно было, уже оставило следы в публичном поле. И эти следы гораздо опаснее для преступников, чем показания Вахи и Махи. Потому что от фактов не отмахнёшься ссылкой на частную беседу.
Он собрал листы, аккуратно выровнял их и вернул в папку.
— Так что, — он усмехнулся, — зарабатывай свои пенни на очередном рассказе. И помни: Ваха и Маха — это лишь персонажи. А вот этот материал с запрещённого канала — уже не литература. И если он попал ко мне на стол, значит, кто-то уже начал соединять точки. Наша работа — не дать им снова рассыпаться.
Я закрыл блокнот. За окном сгущались сумерки. Система, описанная в анализе с «Свободного дыхания», была похожа на чудо-печку: она не перерабатывала отходы, она перерабатывала саму возможность контроля. А где-то в далёкой Чехии Лёлик и Болек, наверное, недоумевали: как можно построить завод, который годами не работает, и при этом отчитываться о выполненной миссии. Но у нас речь шла уже не о мультфильмах.
Тайна следствия — это замок, который иногда необходимо отпереть. Не ради любопытства, а ради того, чтобы за ним не сгнила сама истина. И если для этого нужны публичные слова, чьи-то резкие выступления — пусть даже с запрещённых площадок — и скромный журналистский пенни, значит, именно из таких мелочей однажды и складывается настоящее расследование. Следователь Дима знал это. И теперь я знал тоже.