«Спецназовец вернулся с задания и застал молодую жену с её боссом. Что было дальше — даже боевики не снимут!»
Дым от сигареты таял в утреннем воздухе, как невысказанная мысль. Егор Николаевич Туманов, электромонтёр пятого разряда и бывший старший радиотелефонист разведывательной роты, стоял на траверсе опоры линии электропередачи и смотрел вниз, туда, где в придорожной пыли деревни Заречье копошилась маленькая человеческая злоба. Полгода он добирался до этого населённого пункта — через согласования, наряды, отсутствие запчастей, ведомственные проволочки и недели простоя, когда техника стояла, а он, единственный, кто вообще доехал до объекта, сидел в промёрзшей «буханке» и слушал радио.
Теперь провода висели. Ток бежал по жилам. А внизу, в своих болотных сапогах, потрясая костлявым кулаком, орал сморщенный мужик в телогрейке — дед Степан, которого вся округа называла не иначе как «Сапог». Орал он про украденное время, про обещания, которые разбились где-то в районе третьего квартала, про то, что корову приходилось доить при свечке, а телевизор — единственное окно в мир — молчал полгода.
Егор не спорил. Не оправдывался. Не объяснял, что его сюда прислали только вчера, а до этого он был в Берёзовке, где та же история повторялась слово в слово. Он просто спустился.
Спуск с двадцатиметровой высоты — дело привычное, почти медитативное: нога на крюк, рука на траверсу, перехват, пауза, следующий шаг. Армия научила его не бояться высоты — научила бояться другого: когда в эфире вдруг наступает тишина, а должна быть передача.
На земле он встал перед дедом. Не нависая, не демонстрируя разницу в росте и возрасте. Просто встал.
— Слушаю тебя, Степаныч.
— Да что ты меня слушать будешь! — голос деда сорвался на петушиный фальцет. — Ты ж такой же, как они все! Приехал, галоши поставил, проводку накинул — и довольный. А что я жил без света полгода — кому какое дело? Что жена моя покойная в потемках помирала — тоже плевать?
— Не плевать, — сказал Егор тихо. — Но за тот срок, что обещали, я не отвечаю. Меня прислали — я приехал. Вашу линию подключил. Про остальное — к тем, кто в кабинетах сидит.
— И кто ж там сидит-то?! — дед перешёл на крик, но в крике этом уже слышалась не злоба, а усталость, такая же глубокая, как вырытая им когда-то траншея под огород. — Кто такие, что людей за идиотов держат? Ты мне имя назови! Фамилию!
— Это правильный вопрос, — сказал Егор. — Я его сам себе каждый день задаю.
В машине он закурил вторую. Степь за лобовым стеклом лежала плоская, выжженная, до самого горизонта — ни деревца, ни кустика, только ЛЭП уходит вдаль, как нитка, на которую нанизаны сёла. Берёзовка. Луговое. Заречье. Черемушки. Дубки. Шесть объектов в этом году. Везде одно и то же: он приезжает — и ему ненависть, как будто это он лично отключил их от жизни.
Что-то здесь было не так.
Не просто бюрократия. Не просто разгильдяйство. Система давала сбой слишком регулярно, слишком симметрично. Он чувствовал это так, как чувствуют приближение грозы — костьми, затылком, каждой застарелой мозолью на ладонях.
Посёлок Черемушки стал четвёртым объектом в его маршруте. И именно там картинка начала проступать — сначала неясно, пятнами, как проявитель на фотобумаге.
Староста, сутулый мужик с руками землекопа и глазами человека, который перестал ждать чудес лет двадцать назад, встретил Егора без обычной злобы. Он встретил его тяжёлой, вязкой обидой — той, что хуже крика. Той, что не выплёскивается наружу, а копится внутри, как подкожный жир.
— Я на тебя, боец, не сержусь, — сказал староста, разливая чай в гранёные стаканы. — Ты своё дело делаешь. Ты приехал — и слава богу. А вот тем, кто тебя послал, — им отдельный разговор. Я лично к вашему главному ездил. К Кузьмину. Ты его знаешь?
— Знаю, — Егор поднял глаза. — Он меня и направляет.
— Ну и дурак, что направляет, — староста крякнул, отхлебнул чай, поморщился — горячо. — Я к нему пришёл. Документы все собрал, бумажки — целая папка. А он меня не принял. Секретарша сказала — «совещание». Я в коридоре сидел, ждал. И, знаешь, кого я там видел?
Егор молчал. Поставил стакан на стол. Ждал.
— Леди одна туда заходила. — Староста понизил голос до шёпота, будто стены могли услышать. — Тёмные волосы, лет тридцать, пальто красное — дорогое, наверное, заграничное. Красивая, зараза. И зашла — без стука. Понимаешь? Без стука! Как к себе домой. И вышла через полчаса — и юбку поправляла. И губы. А меня так и не приняли. Сказали — «приходите на следующей неделе». Мне до следующей недели корову без света доить!
— А ну опиши её, — сказал Егор голосом, в котором не было ничего лишнего. Только просьба. — Рост, лицо, походку.
Староста описал.
Рост — выше среднего. Волосы — тёмные, длинные, уложены. Осанка — как палку проглотила. Взгляд — сквозь людей, будто они мебель. И походка — такая, будто она не идёт, а плывёт, и весь мир должен ей уступать дорогу.
Егор слушал и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, в том месте, которое он считал мёртвым после Чечни, начинает подниматься холод. Не гнев. Не обида. Что-то тяжёлое и медленное, как ледокол, который идёт через торосы, зная, что впереди — чистая вода, но сначала нужно сломать лёд.
По описанию выходило, что в кабинет его начальника Кузьмина заходила его, Егорова, жена.
Лина Туманова вешала красное пальто в шкаф — аккуратно, как всё, что она делала. Дёрнула молнию чехла. Поправила плечики. Удовлетворённо кивнула сама себе.
— Как дела, Лин?
— Ой, не спрашивай. — Она отмахнулась, прошла на кухню, загремела чашками. — В салоне этот новый мастер — идиот идиотом. Запорола мне ногти. Пришлось переделывать. Знаешь, сколько это времени?
— Налей чаю, — сказал Егор. — И расскажи, что ещё новенького. У Ритки как дела?
— Ах да, у Ритки-то! Представляешь, её Димка с велосипеда упал. Вся коленка содрана. Они в травмпункт ездили, там какой-то врач попался — дуб дубом, даже не обезболил толком. Я ей говорю — надо было в платную клинику. А у неё денег нет. Но это же Ритка, она вечно экономит на здоровье.
— Ладно, потом расскажешь. Мне завтра в пять утра выезжать в Луговое. Давай спать.
Лина надула губы — недовольно, по-детски, хотя детства в ней не было уже давно. Она была из тех женщин, которые знают цену своей красоте с точностью до копейки. С ранней юности она усвоила: мир устроен просто. Сильные мужчины поднимаются наверх. Наверху — деньги, власть, удовольствия, рестораны, отпуска на море. Внизу — грязь, работа до пота, коммуналки и никаких перспектив.
Егор, когда она за него выходила, казался ей сильным. Бывший военный, с руками-крюками, с головой на плечах, с какими-то связями, о которых он не говорил, но которые ощущались в его осторожных телефонных разговорах, в том, как он иногда надолго уезжал и возвращался с деньгами. Она думала: он пойдёт вверх. Он же умный, он же не дурак. Он же всё понимает.
Но Егор не пошёл вверх. Он пошёл на опоры — в мороз, в грязь, в командировки по три месяца, в гостиницы с тараканами и столовые с подгоревшей гречкой. Он не хотел власти. Он хотел приносить пользу — именно так, дурак, он и говорил. «Хочу строить, а не охранять».
Тогда в её жизни появился Кузьмин. Вадим Сергеевич Кузьмин — начальник районного управления электрификации. Пожилой, с брюшком, с большим «Прадо» на подземной парковке, с кабинетом, где пахло дорогим табаком и кожей кресел. Он говорил о деньгах как о чём-то естественном, как о погоде. «Пятьдесят тысяч — это не деньги, это так, карманные расходы». «Если человек не зарабатывает в месяц хотя бы сто, он просто не умеет жить».
Лина переключилась на него без паузы и без сожаления. Она вообще переключалась легко — как переключают телевизор, когда по одному каналу идёт реклама, а по другому — интересное кино. Люди для неё были каналами. Когда канал переставал давать нужный контент, она нажимала кнопку.
Теперь канал «Егор» давал только помехи. И она решила, что пора его отключить.
Часть вторая: Полевая работа
После Черемушек Егор думал четверо суток. Думал по-своему — не мечась по комнате, не хватая телефон для эмоциональных звонков, а лежа с закрытыми глазами на продавленном диване в служебной «гостинице» (комнатушка на два квадрата, окно во двор, запах мазута и сырости). Он прокручивал варианты, как опытный шахматист, который видит не один ход, а целую ветвящуюся кроссоверную комбинацию.
Что он знал?
Лина изменяет ему с его же начальником. Не просто изменяет — участвует в его, Егоровых, делах. Заходит в кабинет без стука. Что-то обсуждает. Что-то получает. Кузьмин задерживает финансирование сёл — регулярно, системно, с каким-то умыслом. Старосты ездят к нему, но он их не принимает. Вместо этого к нему ходит Лина.
Что он мог предположить?
Взятки. Схема выглядела логично: Кузьмин блокирует подключение, люди отчаиваются, появляется посредник (кто? какой-нибудь «добрый дядя» из района?) — и за определённую сумму проблема решается чудесным образом. А деньги уходят наверх, в карманы. Лина знает. Может быть, даже участвует — как связная, как «глаза» в кабинете, как человек, которому доверяют, потому что она слишком красива, чтобы её заподозрили в чём-то, кроме глупости.
Но есть одна деталь, которая не вписывалась.
Почему он — Егор Туманов — каждый раз оказывался на этих объектах? Почему именно его отправляли в сёла, где схема срабатывала? Почему он был лицом проблемы для каждого деда Степана, для каждого старосты?
Ответ пришёл на пятые сутки, когда он сидел в столовой и машинально чиркал ложкой по дну тарелки с остывшим супом.
Его отправляли туда специально. Он был — не просто исполнителем. Он был — живым щитом. Если кто-то начнёт копать, если жалоба уйдёт наверх, первым под удар попадёт он — электромонтёр Туманов, который молчал полгода, ничего не делал, а потом приехал и повесил провода. Это он — тупой исполнитель. Это он — крайний. А те, кто в кабинетах, — они просто подписывали бумажки, они ни при чём.
Красиво.
Егор положил ложку, расплатился и вышел на улицу. Стоял конец сентября, ветер гнал по асфальту жёлтые листья, и в этом ветре было что-то решительное, осеннее, не терпящее полутонов.
Он достал телефон, нашёл контакт, на который не звонил почти год.
— Гриша? Привет. Есть разговор.
Григорий Морозов носил майорские погоны и работал в территориальном управлении по борьбе с экономическими преступлениями. Соседи считали его скучным бухгалтером из налоговой — он специально поддерживал эту легенду, носил немодные очки с толстыми стёклами, ездил на старой «Логане» и никогда не повышал голоса. На самом деле у него было три высших образования, чёрный пояс по дзюдо и память, способная удержать досье на сотню фигурантов.
Они встретились на нейтральной территории — в придорожном кафе у поста ГАИ. Пластиковые столики, чай в алюминиевых чашниках, пирожки с повидлом, которые никто не ел.
— Слушаю, — сказал Морозов, когда они сели в углу, подальше от камер.
Егор рассказал всё. Без эмоций, фактами: даты, названия сёл, сроки задержек, имена старост, которые жаловались, и главное — красное пальто, которое вошло в кабинет без стука.
Морозов молчал полминуты. Потом достал блокнот — маленький, потрёпанный, с обгоревшими краями (он любил эту историю, что блокнот пережил пожар, хотя на самом деле просто уронил его в костёр на рыбалке).
— Кузьмин, — сказал он, записывая. — Вадим Сергеевич. В деле. Мы на него копали полгода назад, но не хватило улик для возбуждения. Схема стандартная: берёт взятки через посредника — некий Дубовицкий, юрист с лицензией, чистенький, как стекло. Деньги идут через фирмы-однодневки, потом обналичиваются. Но доказать, что Кузьмин при делах, сложно: он сам ни разу в руки ничего не брал, все разговоры — через наушники.
— А Лина?
— Твоя жена? — Морозов поднял глаза. — Егор, ты понимаешь, что ты сейчас предлагаешь? Сдать собственную жену?
— Я предлагаю наказать виновных, — сказал Егор твёрдо. — И не важно, кто они.
Морозов посмотрел на него долгим взглядом — тем взглядом, каким смотрят на человека, которого только что перестали считать простым. Потом кивнул.
— Тогда слушай. Голых фактов мало. Нам нужно что-то весомее — лучше всего, если Кузьмин проколется с поличным. Дубовицкий — наш кандидат, он болтливый, любит выпить. Но нужна легенда, чтобы он поверил и привёл нас к Кузьмину. Подумай, есть ли у тебя выход на эту схему через жену?
— Есть, — сказал Егор. — Но не так, как ты думаешь.
Он рассказал про план, который начал выстраивать ещё в Черемушках. Простой, как всё гениальное. Он сделает вид, что ничего не знает. Будет ездить в командировки, будет возвращаться, будет спать с Линой в одной постели и слушать, как она дышит по ночам. Но каждый его шаг будет записан, каждый разговор — зафиксирован. Он установил в собственной квартире диктофоны — маленькие, почти невидимые, купленные у знакомого «технаря». Он поставил жучок в машину. Он даже научился копировать историю звонков с её телефона — благо пароль от экрана она не меняла уже два года («Лина—81» — он подобрал со второй попытки).
Он готовился, как к разведывательной операции. Потому что это и была разведка — только враг спал на соседней подушке.
Морозов слушал, не перебивая. Когда Егор закончил, майор откинулся на спинку стула и медленно выдохнул.
— Знаешь, я на войне не был. Но то, что ты сейчас описываешь, — это война. Ты готов к этому?
— Я тридцать два года жил в мире. Оказалось, что это была передышка между боями, — сказал Егор. — Давай работать.
Они разработали план. Морозов обещал подключить своих людей, отслеживать передвижения Кузьмина и Дубовицкого. Егор должен был продолжать работать как ни в чём не бывало — приезжать на объекты, монтировать провода, терпеть крики дедов и ехидные улыбки начальников. И — фиксир
овать каждую подозрительную деталь.
Операция получила кодовое название «Проводник».
«Проводник».
Часть третья: Первая кровь
Первые три недели ничего не происходило. Егор ездил в Луговое, монтировал две новые опоры, проверял изоляторы, три раза чуть не сорвался с высоты из-за внезапного ветра. Лина вела себя, как обычно: утром — кофе, лёгкие поцелуи в щёку, «удачи», вечером — телефон, смешки в трубку, быстрые взгляды на Егора, когда она думала, что он не видит.
Но он видел всё. Он научился этому в армии — видеть, не глядя прямо. Периферийное зрение. Ощущение движения за спиной. Чтение эмоций по микродвижениям лица.
Она нервничала.
Это было заметно по мелочам: она чаще курила (хотя бросила два года назад), она запирала телефон даже когда шла в душ, она стала чаще гладить Егора по щеке — жест нежный, но какой-то… проверочный, что ли? Будто она хотела убедиться, что он всё ещё ничего не знает, всё ещё любит её, всё ещё верит.
Однажды ночью, когда Егор притворялся спящим, она встала с кровати. Бесшумно, как тень. Прошла в прихожую, к его рабочей сумке. Он слышал, как возится с замками — тихо, осторожно, боясь скрипа. Через пятнадцать минут она вернулась в спальню и легла, тяжело выдохнув.
Утром Егор проверил сумку. Всё было на месте — инструменты, изоляционная лента, запасные клеммы, диэлектрические перчатки. Перчатки лежали на самом дне, там, где он их оставил. Но запах изменился — появилась лёгкая химическая нота, сладковато-острая. Егор поднёс перчатку к носу. Что-то новое. Что-то чужое.
Он не стал пробовать на язык. Он был осторожнее.
Вместо этого он позвонил знакомому химику из института, с которым познакомился на одном из объектов. Тот обещал провести анализ, но нужен был образец. Егор срезал маленький кусочек резины с внутренней стороны перчатки — незаметно, в шве — и отправил в конверте через знакомого дальнобойщика.
Ответ пришёл через трое суток.
Проводящий раствор на основе графитовой взвеси. Вещество, которое превращает диэлектрик в проводник. В обычных условиях перчатка выглядит как настоящая, но при контакте с высоким напряжением ток пробивает защиту насквозь. Иди работай в таких — получишь разряд напрямую, через руки, через сердце.
Егор долго сидел на кухне, глядя в стену. Внутри не было паники — только холодная, прозрачная ясность, как на горном перевале перед штурмом. Она решила его убить. Не просто украсть деньги, не просто изменить — убить. Сделать это так, чтобы всё выглядело как несчастный случай на производстве.
Красиво. И подло.
Он забрал перчатки из сумки, заменив их на свои старые — потрёпанные, но надёжные, с сертификатом. Обработанные положил в пакет, подписал, спрятал в тайник в гараже — туда, куда Лина никогда не сунется, потому что терпеть не могла запах бензина и старых тряпок.
Он не стал предъявлять ей ничего. Не стал кричать. Не стал бить посуду. Он просто продолжил игру — более осторожно, более внимательно. И начал записывать каждую её фразу, каждый взгляд.
Разговор с Кузьминым она вела в машине, когда ехала из салона. Егор поставил жучок под водительское сиденье — сделал это ещё месяц назад, пока она спала. Теперь он слушал запись на наушниках, сидя в гараже, и каждое слово врезалось в память, как раскалённое клеймо.
— Он ничего не знает, — говорила Лина. — Всё так же ездит, работает, спит. Ничего не замечает.
— Ты уверена? — голос Кузьмина был напряжённым, с металлической ноткой. — Мне не нравится это дело. Слишком тихо.
— Да что ты боишься, Вадик? Тряпка ты. Я всё сделала. Перчатки обработаны. На следующем объекте — он поедет в Дубки — там напряжение повышенное, линия старая, изоляция хреновая. Один неправильный шаг — и всё. Никто не докажет.
— А если выживет?
— Не выживет. Я в интернете читала. Смертельно.
— Лина, ты… — голос Кузьмина дрогнул. — Ты вообще понимаешь, что ты предлагаешь?
— Я предлагаю решить проблему, Вадик. Ты хочешь, чтобы он узнал правду? Хочешь, чтобы он пришёл к тебе в кабинет с монтажкой? Ты его видел? Он пол-Чечни прошёл. Он тебя одним пальцем уложит. Поэтому — или он, или мы.
Пауза. Егор слышал, как Кузьмин тяжело дышит в трубку.
— Ладно, — сказал он наконец. — Делай. Но чтобы чисто. Никаких хвостов.
— Не учи учёного.
Запись оборвалась. Егор снял наушники и долго сидел в тишине гаража, глядя на полуразобранный двигатель, который ждал своих запчастей уже полгода. В голове крутилась одна фраза: «На следующем объекте».
Дубки.
Туда он должен был ехать через неделю.
Часть четвертая: Подготовка к грозе
Он не отменил поездку. Он подготовил её.
Вместо обычной рабочей сумки он собрал новую — с двойным дном, в которое спрятал диктофон, запасные батарейки и флешку с копиями всех записей. Перчатки оставил дома — те, обработанные, прихватил с собой, но положил в отдельный карман, чтобы потом предъявить как улику. На объект в Дубках он поедет в своих старых перчатках — надёжных, проверенных, которые он сам чинил и тестировал после каждой командировки.
Но план был не только в этом.
Морозов предложил устроить Кузьмину ловушку. Для этого нужен был «живой» свидетель из числа посредников — тот самый Дубовицкий, которого Лина упоминала в разговорах. Егор знал, что Дубовицкий любит проводить вечера в ресторане «Уют» на окраине города — там, где подают хорошее мясо и не задают лишних вопросов.
Он пошёл туда в субботу вечером — один, в гражданской одежде, с микрофоном-петличкой под рубашкой. Заказал стейк и минералку, сел за столик в углу, откуда было видно вход.
Дубовицкий появился в девять. Коренастый, лысеющий, в дорогом пиджаке, который сидел на нём как на вешалке. С ним была женщина — молодая, накрашенная, с пустым взглядом. Они сели в ВИП-кабинку, отгороженную ширмой.
Егор не мог подойти близко. Но он знал, что в этой кабинке есть вентиляционная решётка, выходящая в общий зал — через неё можно было записать разговор, если сесть рядом. Он пересек зал кружным путём, заказал ещё один стейк (на этот раз с кровью) и устроился за столиком в метре от ширмы.
Разговор Дубовицкого с женщиной
Разговор Дубовицкого с женщиной был скучным и пошлым — обсуждали, кто кому должен, кто кого обманул, какие у кого планы на отпуск. Но в половине одиннадцатого Дубовицкий взял телефон, набрал номер и, отодвинувшись от женщины, заговорил тише.
— Вадим Сергеевич? Привет. Да, всё нормально. Слушай, по Черемушкам вопрос — тот мужик, который провода вешал, он не задаёт лишних вопросов? А то у меня один клиент звонил, говорит — к нему приехал электрик и про какие-то бумажки спрашивал. Странный тип. Всё вызнавал, кто платил.
— Какой ещё электрик? — голос Кузьмина был едва различим из трубки, но Егор напряг слух. — Туманов? Это же наш человек.
— Он самый. Говорят, задаёт вопросы, не положенные по чину. Ты бы приструнил его, а то нахлебаемся.
— Он уедет в Дубки на неделе. Там всё решится. Не парься.
— А если не решится?
— Решится, Дубовицкий. Лина уже всё подготовила. Обработала его оснастку. Сделает он там объект, и больше не задаст никаких вопросов. Понял?
Гудки.
Егор сидел неподвижно, чувствуя, как стейк тяжелеет в желудке. Вот оно. Подтверждение. Не просто домыслы — прямой разговор, записанный на плёнку. Кузьмин и Дубовицкий обсуждают его устранение как рядовую рабочую операцию.
Он допил минералку, расплатился и вышел на улицу. В лицо ударил холодный ветер — первый признак надвигающейся непогоды. Небо на юге было странного, зеленоватого оттенка, как бывает перед сильной грозой.
Морозов ответил на звонок с третьего гудка.
— Есть материал? — спросил он без предисловий.
— Есть. И не только из ресторана. У меня запись их разговора по телефону, где они обсуждают, как обработали мои перчатки проводящим составом. Это покушение на убийство.
Морозов выругался — нецензурно, но беззлобно, как выдыхают сигаретный дым.
— Плохо, — сказал он. — То есть хорошо, что есть материал, но плохо, что теперь ты официальный свидетель. Ты поедешь в Дубки?
— Поеду.
— Зачем? Ты же понимаешь, что это западня?
— Понимаю. Потому и поеду. Хочу посмотреть, как далеко они зайдут. И хочу, чтобы вы их взяли с поличным — когда я буду на опоре, а они будут ждать внизу, что я сорвусь.
Морозов молчал минуту. Егор слышал, как в трубке потрескивает связь — тоже предвестник грозы.
— Ты сумасшедший, — сказал майор наконец.
— Знаю. Но другого способа нет. Если я просто принесу записи в прокуратуру, они всё свалят на Дубовицкого, Кузьмин отмажется, Лина скажет, что её заставили. Надо, чтобы они прокололись в деле — на месте преступления. Тогда уже не отвертятся.
— А если что-то пойдёт не так? Если гроза начнётся раньше? Если перчатки протекут? Если…
— Гриша, — перебил Егор. — Я на войне был. Я знаю, что такое риск. Но я знаю и то, что иногда риск — единственный способ остаться человеком.
Они договорились. Морозов выделит группу захвата — два экипажа в гражданской одежде, которые будут ждать в отдалении, в лесополосе. Как только Кузьмин или Лина появятся на объекте — возьмут их с поличным. Главное — чтобы Егор продержался на опоре до их прихода.
И чтобы гроза не убила его раньше, чем он успеет спуститься.
Часть пятая: Последний объект
Дубки встретили его серым рассветом и моросящим дождём. Посёлок из пятнадцати домов, прилепившийся к оврагу, где когда-то был колхозный сад, а теперь — одни сорняки да ржавые остовы тракторов. Линия электропередачи здесь была старой, установленной ещё в восьмидесятых, с изношенными изоляторами и просевшими проводами. Задача была простая: заменить три опоры и протянуть новую жилу до трансформатора.
Егор выгрузил инструменты, натянул робу, застегнул «кошку» на пояс. Старые перчатки были при нём — серые, потёртые на сгибах, с номером партии, который он выучил наизусть. Новые, обработанные Линой, лежали в отдельном кармане — каждую минуту он проверял, не протёк ли зип-лок, в который он их упаковал.
Водитель — молодой парень Коля, которого прислали с ним в помощь — крутил головой, поглядывая на небо.
— Егор Николаевич, может, отложим? Гроза же будет. Вон уже молнии бьют, километров за десять.
— Не отложим, — сказал Егор. — Работаем.
Он полез на первую опору — ту, что стояла на краю поля, ближе всего к лесу. Двадцать метров, ступенька за ступенькой, старые крючья скрипят под весом, ветер раскачивает конструкцию, но Егор держится, работает методично: открутил старый изолятор, прикрутил новый, затянул гайки, проверил натяжку троса.
На второй опоре он заметил машину.
Серая «Нива» стояла на просёлке, у самой кромки поля, двигатель работал, из выхлопной трубы валил белый дым. Стекла тонированные — не разобрать, кто внутри. Но Егор знал. Он знал эту машину — Кузьмин ездил на такой же, только чёрной. Но эта была серая. Возможно, арендованная. Возможно, Линина.
Он не подал виду. Продолжал работать. Спустился со второй опоры, перекурил, сделал вид, что изучает схему. Краем глаза наблюдал за «Нивой». Она стояла на месте. Ждала.
Третья опора была самой высокой — двадцать два метра, на самом краю оврага. Ветки деревьев под ней ходили ходуном от ветра, а на юге уже отчётливо виднелась стена дождя — тёмная, плотная, с белыми вспышками молний.
Егор полез наверх.
Каждый шаг давался тяжелее — не от усталости, а от напряжения. Он знал: если они решат, что пора, если Кузьмин испугается и уедет, вся операция провалится. Но если они останутся — если придут прямо к опоре, чтобы убедиться, что он работает в обработанных перчатках, — тогда Морозов сможет их взять.
На высоте пятнадцати метров он услышал голоса.
— Егор! — кричала Лина. — Егор, спускайся! Гроза начинается!
Она стояла внизу, в красном пальто — том самом, которое он видел в шкафу и на записи с камеры. Рядом с ней топтался Кузьмин — в дорогой куртке, с бледным лицом, с глазами, которые бегали как загнанные звери.
— Слышишь? Спускайся! — крикнул Кузьмин. — Перчатки не надейся, они не те! Мы всё знаем! Лина тебе не те дала!
Егор замер. Они признались. При нём, при свидетелях, при диктофонах, которые были у него под курткой. Он посмотрел вниз, на два лица — одно красивое и пустое, другое трусливое и потное.
— Не полезу, — сказал он громко. — Я в своих перчатках. Старых. Проверенных. А те, что Лина обработала, у меня в кармане. Для экспертизы.
Лина побелела. Кузьмин начал пятиться к машине.
— Стоять! — рявкнул Егор, и в голосе его вдруг прорезалась та командирская нотка, которая заставляла солдат в горах замирать на месте. — Ни с места. Уходи — хуже будет.
Но Кузьмин уже бежал. Он добежал до «Нивы», плюхнулся на водительское сиденье, завёл двигатель. Лина осталась — стояла посреди поля, как красный цветок на серой земле, и смотрела наверх, на мужа, который висел на опоре и смотрел на неё сверху.
Из леса выехали две машины — серый «УАЗ» и чёрная «Волга» без опознавательных знаков. Морозов не стал ждать команды. Перекрыли дорогу, выставили оцепление. Кузьмина вытащили из «Нивы» через минуту — он не сопротивлялся, только мелко трясся и повторял: «Я ничего не делал, это она, это всё она».
Лина осталась стоять. Её взяли без шума — подошли два оперативника, надели наручники, повели к машине. Она не плакала, не кричала, не просила о помощи. Она смотрела на опору, на Егора, который наконец начал спускаться, и в её глазах было что-то странное — не страх, не злоба, а скорее удивление. Будто она не могла понять, как этот простой электромонтёр, этот бывший солдат, этот муж, которого она считала тупым инструментом, обыграл её, обыграла всех.
Когда Егор ступил на землю, рядом с ним оказался Морозов.
— Ты как? — спросил майор.
— Нормально, — сказал Егор. — Только перчатки надо в лабораторию.
— Уже отправили. — Морозов кивнул на пакет, который один из оперативников забирал из кармана куртки Егора, пока тот спускался. — И записи твои — все. Этого хватит лет на десять каждому.
Егор посмотрел на небо. Гроза приближалась — теперь уже совсем близко, первые капли упали на лицо, холодные и крупные. Молния ударила где-то в лесу, и на секунду всё вокруг стало белым.
— Поехали, — сказал он. — Не хочу здесь быть, когда начнётся.
Они сели в «УАЗ» и уехали. Лину и Кузьмина увезли в другой машине — в город, в изолятор, под конвоем.
Часть шестая: Гроза
Всю ночь Егор не спал. Сидел на кухне, пил чай, слушал, как дождь барабанит по крыше, а где-то далеко грохочет гром — уже уходящий, затихающий. Телефон молчал. Морозов обещал позвонить, когда всё оформят.
Он думал о Димке. Мальчик спал в соседней комнате — сын, который приходил к нему после развода с первой женой, который считал его героем, который не знал, что мачеха пыталась его отца убить. Егор решил: Димка не узнает. Никогда. Пусть помнит Лину как добрую тётю, которая уехала далеко-далеко и больше не вернётся. Это будет ложь, но ложь во спасение.
Звонок от Морозова пришёл в пять утра.
— Всё, — сказал майор. — Признались. Кузьмин сразу сломался, начал давать показания на всех — на Дубовицкого, на районное начальство, на своих покровителей в области. Лина молчала три часа, потом тоже заговорила. Записали всё. Завтра будут обыски.
— А что с перчатками?
— Экспертиза показала — раствор действительно проводящий. Работа в таких перчатках на высоком напряжении — гарантированный смертельный исход. Статья о покушении на убийство. Плюс взятки. Плюс должностные преступления. Нарыл ты, Егор.
— Я не рыл. Я просто работал, — сказал Егор и повесил трубку.
Утром он разбудил Димку, сделал ему завтрак — овсянку с яблоками, как тот любил, — и повёл в школу. На обратном пути заехал в гараж. Достал из ящика флешку — ту самую, с копиями записей. Посмотрел на неё, потом на сгоревшую лампочку, которая болталась под потолком.
Взял пассатижи, раздавил флешку в мелкую крошку. Выбросил в ведро.
Не нужно ему было это помнить. Не нужно было переслушивать, как жена говорит любовнику о его убийстве. Записей для следствия было достаточно. То, что осталось на флешке, было для него — личное, не для чужих ушей. Но он решил, что не будет хранить эту боль. Пусть сгорит. Пусть исчезнет, как исчезла Лина из его жизни — навсегда.
Он вышел из гаража. Небо было чистым — после грозы всегда чисто, будто кто-то протёр его влажной тряпкой. Солнце вставало над степью, и далеко на горизонте, там, где были Дубки, где вчера он висел на опоре под молниями, стояла радуга — широкая, трёхцветная, нереальная.
Егор достал сигарету, закурил. Посмотрел на свои руки — шрамы, мозоли, старые ожоги от случайных искр. Руки, которые строили линии, которые давали свет людям, которые не дали убить себя.
— Ну что, — сказал он вслух. — Поживём.
Завтра у него был новый объект — деревня Берёзовая, старая ЛЭП, три опоры, неделя работы. Дед с кулаками? Будут. Крики про сорванные сроки? Будут. Злоба на «жуликов»? Куда ж без неё.
Но теперь Егор знал: он не жулик. Он тот, кто идёт и делает. А тех, кто крадёт свет у людей, найдут — даже если для этого придётся влезть на самую высокую опору в самую страшную грозу.
Он затушил сигарету, сел в машину и поехал домой — будить Димку, который, как всегда, проспит второй звонок, а потом выбежит на кухню всклокоченный, сонный, счастливый, и спросит: «Пап, а ты правда супергерой?»
«Нет, сынок, — скажет Егор. — Я просто электрик. Но это почти то же самое».
Эпилог: Свет
Через полгода суд приговорил Кузьмина к девяти годам колонии строгого режима. Лину — к шести. Дубовицкого — к четырём с конфискацией имущества. Егор не присутствовал на заседании — он был в командировке в Заречье, где наконец-то доделал линию, которую начал год назад.
Дед Степан, тот самый, который кричал на него в первый день, вручил ему банку солёных огурцов и бутылку самогона.
— Ты прости, служивый, — сказал дед, пряча глаза. — Я тогда погорячился. Не на тебя надо было кричать.
— Бывает, — сказал Егор, принимая подарок. — Вы главное свет берегите. И провода не трогайте без нужды.
Он уехал под вечер. Солнце садилось за степью, и в небе загорались первые звёзды. В каждом окне Заречья горел свет — жёлтый, тёплый, настоящий. Тот самый, который он принёс сюда через грязь, проволочки, грозу и предательство.
В машине играло радио — какая-то старая песня про дорогу и дом. Егор сбавил скорость, пропуская корову, которую гнал домой пастух. Улыбнулся. Достал телефон, отправил Морозову одно сообщение: «Свет дал».
Ответ пришёл через минуту: «Добро».
А через две минуты — второе сообщение, от Димки: «Пап, я сделал уроки и помыл посуду. Ты скоро?»
«Скоро, — написал Егор. — Через час».
Он нажал на газ, и машина понеслась по просёлку, поднимая облака пыли, а сзади, в зеркале заднего вида, таяли огни Заречья — маленькие, тёплые, человеческие, которые будут гореть ещё долго-долго, может быть, всегда.
Потому что свет — это не просто электричество. Это надежда.
И Егор Туманов это знал лучше всех.