Не шучу. Бывало, сижу у телевизора, краем глаза посматриваю на телефон. Ещё семь минут. Ещё три. И вот — экран светлеет, начинается вибрация, и «Мама» появляется на дисплее. Девять часов вечера. День прожит.
Так было восемнадцать лет.
Я уехала из Воронежа в двадцать три.
Москва взяла сразу — работа нашлась через месяц, потом другая, потом третья, каждая лучше предыдущей. Я снимала комнату в Медведково, потом квартиру на Таганке, потом купила свою — однушку в Черёмушках, небольшую, зато свою, с потолком три метра и видом на липы. Мама приезжала один раз, на новоселье. Обошла все комнаты, потрогала окна, заглянула в шкаф, сказала: хорошо устроилась.
Больше не приезжала. Говорила: тяжело с дорогой, давление. Я предлагала приехать сама. Она говорила: не нужно, живи, у тебя работа.
Так и жили — я в Москве, она в Воронеже, в квартире на улице Кирова, где пахло корицей от соседки снизу и тем особым запахом старого дерева, который я помнила с детства.
И звонила каждый вечер в девять.
Разговоры были не длинными.
Минут десять, редко пятнадцать. Она рассказывала про соседку Зину, которая опять шумела до полуночи, про погоду, про то, что в магазине у дома кончился её любимый чай — грузинский, в жёлтой пачке. Я рассказывала про работу, в общих чертах. Она слушала, иногда переспрашивала, но осторожно, не лезла. Просто слушала.
В конце всегда одно и то же: ладно, не буду тебя задерживать. Ты там нормально ешь?
— Да, мам, всё нормально.
— Ну ладно.
Пауза. Потом:
— Ты там хорошо себя чувствуешь?
— Хорошо, мам.
— Ну и ладно.
И всё. До завтра.
Я убирала телефон и продолжала то, что делала до звонка: читала, смотрела сериал, готовила ужин. Жизнь продолжалась. Просто с этим маленьким якорем в девять вечера, который был такой же частью дня, как чашка утреннего кофе или метро в час пик.
Я не понимала тогда, что это и есть — всё. Что в этом «ну и ладно» было больше, чем в половине разговоров, которые я вела за день.
Первый раз она не позвонила в мае.
Среда, девятое число. Я сидела с ноутбуком, была почти девять вечера. Закрыла крышку, потянулась за телефоном. Подождала. Десять минут, пятнадцать. Набрала сама.
Занято.
Я решила: звонит кому-то. Перезвонит.
Не перезвонила.
Набрала ещё раз в половину десятого. Длинные гудки, никто не взял. Я написала сообщение: мам, всё нормально? Три часа смотрела на непрочитанное сообщение. Заснула с телефоном в руке.
Утром ответила: всё хорошо, засиделась у Риты, забыла телефон на зарядке. Прости.
Я выдохнула. Написала: не страшно. И только потом поняла, что всю ночь держала телефон в руке.
После этого я стала замечать звонки иначе.
Не то чтобы я не замечала раньше — просто раньше они были как фон, как звук холодильника, который слышишь только когда он замолкает. А теперь я слышала их. Ждала. Иногда — стыдно признавать — специально оставалась дома в девять вечера, хотя могла бы задержаться у подруги или выйти за продуктами.
Однажды сказала ей об этом. Что жду.
Она помолчала секунду — я даже услышала это молчание по-другому, с новым вниманием.
— Глупости, — сказала она. — Живи, не жди. Я всегда позвоню.
— Я знаю, — сказала я.
— Ну и всё тогда.
Она перешла к Зине — та теперь ещё и топает, видимо, купила тяжёлые тапочки. Я слушала про тапочки и думала: она сказала «я всегда позвоню» — значит, думала о том же. Значит, и она.
Мы никогда не говорили об этом прямо. Не умели, наверное. Или не хотели. Или обе понимали, что некоторые вещи устойчивее, когда их не трогают руками.
Ей было семьдесят два, когда сердце напомнило о себе всерьёз.
Она всегда знала про своё сердце — давление, аритмия, таблетки с двадцати лет. Просто в сентябре кардиолог сказал: нужна операция. Небольшая, плановая, стент. Пять дней в больнице.
Я приехала.
Взяла отпуск, купила билет, приехала за три дня до операции. Воронеж встретил теплом — сентябрь был солнечным, деревья ещё зелёными, улица Кирова пахла так же, как я помнила: немного пылью, немного липами, и чуть-чуть корицей снизу.
Мама открыла дверь и стала меньше ростом. Я не сразу поняла — просто у меня было ощущение, что смотрю на неё снизу вверх, как в детстве, а она оказалась ниже моего плеча. Наверное, я выросла, пока жила в Москве. Или она — нет, это другое слово, я не хочу его писать.
— Ну зачем приехала, — сказала она вместо приветствия. — Я бы справилась.
— Я знаю, — сказала я.
Она пустила меня внутрь. Квартира была та же — книжная полка у окна, фикус в углу, который она держала тридцать лет, торшер с бежевым абажуром. Запах старого дерева. На кухне стояла открытая пачка чая — не грузинский, какой-то другой, в зелёной пачке.
— Грузинский кончился? — спросила я.
— Уже год не завозят, — сказала она. — Этот тоже ничего.
Я запомнила это. Не знаю зачем — просто запомнила.
Операция прошла хорошо.
Пять дней в больнице, потом неделя дома. Я осталась на две недели. Варила суп, ходила в аптеку, смотрела с ней сериалы по телевизору — она любила бразильские, записывала их ещё с кассетных времён, теперь смотрела по интернету. Я не любила бразильские сериалы, но смотрела. Два раза плакала — один раз потому что там кто-то умер, второй раз по другой причине.
Перед отъездом она дала мне пакет. В пакете был фикус — маленький отросток в горшочке.
— Возьми, — сказала она. — Этот уже старый, пора обновить. Пусть у тебя живёт.
— Мам, я его убью. Я не умею за цветами следить..
— Этот живучий, — сказала она. — Он у нас тридцать лет. Такие не умирают просто так.
Я взяла фикус в Москву. Поставила на подоконник у окна с липами. Не знала, как за ним ухаживать, смотрела инструкции в интернете. Раз в неделю поливала. Он не умер.
И звонки продолжались — каждый вечер в девять, такие же десять минут, такая же Зина с тапочками, такое же «ну и ладно» в конце.
Только теперь перед «ну и ладно» она иногда добавляла:
— Как там мой фикус?
— Живёт.
— Вот и хорошо.
Не позвонила она второй раз в феврале.
Я ждала до половины десятого. Набрала сама — недоступен. Написала — непрочитанное. Позвонила соседке Зине — та трубку не взяла.
Я позвонила в «скорую» Воронежа. Объяснила. Дала адрес.
Потом сидела на кухне и ждала. Фикус стоял на подоконнике, тёмный в ночном свете. На улице было тихо. Я держала телефон двумя руками.
«Скорая» приехала через двадцать минут. Дверь открыла соседка с первого этажа — у неё был ключ на случай. Маму нашли в кресле у телевизора. Живую, с телефоном в руке — батарея разрядилась прямо во время набора моего номера. Просто разрядилась. Она пыталась позвонить в девять, и телефон умер на полуслове.
Медики уехали. Соседка зарядила телефон. Мама позвонила в половину двенадцатого.
— Прости, — сказала она сразу. — Испугала тебя.
Я не ответила ничего. Не смогла. Просто держала трубку и молчала, пока у меня не выровнялось дыхание.
— Лен, — сказала она тихо. — Ты там?
— Тут, — сказала я.
— Ну и ладно, — сказала она. И я услышала в этом «ладно» всё, что она имела в виду. Всё, что мы никогда не говорили прямо.
Утром я купила билет в Воронеж.
Не в отпуск. Просто так. На выходные. Взяла пятницу за свой счёт, собрала сумку, заказала такси до Павелецкого.
Перед выходом полила фикус — хотя поливала три дня назад. Просто так, для успокоения. Он стоял на подоконнике плотный и зелёный, листья блестели.
В поезде я смотрела в окно на февральские поля — серые, плоские, с редкими деревьями у горизонта. Думала о том, что восемнадцать лет телефонных звонков — это шесть тысяч пятьсот семьдесят дней. Шесть тысяч пятьсот семьдесят раз «ну и ладно». Шесть тысяч пятьсот семьдесят раз «ты там нормально ешь?».
Я не считала это раньше. Как не считают воздух.
Мама встретила у двери — в халате, с чашкой чая, и ростом ниже моего плеча, как всегда теперь.
— Ну зачем приехала, — сказала она вместо приветствия.
— Незачем, — сказала я. — Просто так.
Она посмотрела на меня. Кивнула. Пустила внутрь.
На кухне стоял чай в зелёной пачке. Я сняла куртку, прошла к столу, села на своё место — то, которое было моим всё детство, у окна, слева. Мама поставила передо мной чашку.
За окном февраль, серый воронежский двор, голые деревья. Внутри запах корицы от соседки снизу и старого дерева, и этот чай, который «тоже ничего».
— Рассказывай, — сказала мама.
И я рассказала. Не про работу в общих чертах — всё. Долго, сбивчиво, с паузами. Она слушала и не перебивала. Только один раз спросила: ты нормально ешь? Я сказала: да, мам. Она кивнула и снова замолчала.
Мы сидели до полуночи.
В девять вечера у неё зазвонил телефон — кто-то из подруг. Она взяла трубку, коротко переговорила, положила. Посмотрела на меня.
— Сегодня не буду тебе звонить, — сказала она. — Ты и так здесь.
Я засмеялась. Она тоже — тихо, сдержанно, как смеются люди, которые привыкли не шуметь.
Это был первый вечер за восемнадцать лет, когда звонка не было.
И это было лучшее «ну и ладно» из всех.