Пролог
Мысль посетить Донской монастырь возникла спонтанно.
Уже несколько дней я работал над составлением кассационной жалобы по одному очень интересному делу, связанному с нарушением техники безопасности на строительном объекте, и это дело поглотило меня целиком. Строительная деятельность основана на огромной массе нормативных актов, инструкций, приказов, актов, все это нужно изучить как в отдельности, так и в своей совокупности. Одним словом, я был всецело поглощен работой, а когда я её закончил, словно вынырнул из толщи океана с пустым аквалангом. Наконец‑то я смог вернуться к своему хобби и поработать над изучением материалов о московских монастырях.
История вообще, а история отечества — в частности, никогда не оставляли меня равнодушным: я с удовольствием собирал разные сведения о тех или иных событиях в судьбе нашей страны. Монастыри и храмы как наиболее сохранившиеся объекты культурного наследия интересовали меня в том числе потому, что именно в них было сосредоточие грамоты, именно церковные летописи сохранили в себе сведения давно ушедших эпох, политических и религиозных деятелей.
Второй день подряд разбирал архивные фото Донского монастыря, читал сведения о нём из разных источников. Почувствовав, что засиделся и остро требуется отдохнуть, дать мозгу кислород, а телу — разминку, я оторвал взгляд от монитора.
Моя жена Ирина за своим рабочим столом, ее проект увлек ее так же, как и моя работа меня несколько дней назад. Подумал — ей тоже не мешало бы бросить всю рабочую рутину и провести день на воздухе, набраться сил и впечатлений.
— Ириш, предлагаю завтра съездить в Донской монастырь, — произнёс я.
Она отложила документы на стол и улыбнулась:
— С удовольствием поеду. Я и сама давно хотела там побывать.
— Сейчас ранняя весна и листвы ещё нет, листья закроют все детали монастырских стен и монастырских построек, поэтому нужно не упустить случай, — оживился я. — Погода отличная, солнечная. Стены и башни сейчас очень красивы в лучах весеннего солнца. Они же изначально строились как оборонительное сооружение. Ты только представь: мощные стены, бойницы, башни — настоящий форпост южной обороны Москвы. К тому же монастырь пережил множество исторических событий, и трагических, и послуживших его росту и возвеличиванию. И каждый такой период оставил свой след.
— Да, я помню из истории, что в XVII веке он входил в систему укреплений вокруг города, — кивнула Ира. — А потом, в XVIII веке, стал своего рода аристократическим некрополем.
— Именно так, — кивнул я. — И кладбище при монастыре тоже показательно: там похоронены представители самых разных социальных групп — от князей до мещан. Когда после эпидемии чумы 1771 года запретили хоронить в черте города, кладбище Донского, располагавшегося тогда за чертой Москвы, стало одним из главных.
— Уговорил, — сделав вид, что согласие ей далось с трудом, а затем весело рассмеявшись, сказала Иринка. — Я возьму термос с твоим любимым облепиховым чаем и бутерброды — будет чем подкрепиться на месте. А ты, как всегда, соберёшь остальное?
— Договорились, — улыбнулся я. — Тогда завтра с утра выезжаем.
Я собрал рюкзак, положил фотоаппарат, штатив, карты памяти, две бутылочки воды, и решил перед сном освежить события, предшествующие основанию Донского монастыря. Сидеть за компьютером уже не хотелось, я взял планшет, прилег на диван, открыл нужную страничку в сети, и немного погрузился те драматические события, которые чуть не погубили Московское царство на исходе 16 века.
Совет в Бахчисарае
Невыносимый зной стоял третью неделю, мраморные плиты бахчисарайского дворца нагрелись как стенки тандыра. Крымский хан Газы II Герай сидел на расшитом ковре, поджав ноги, и медленно перебирал янтарные чётки.
— Мой хан, — заговорил минуту назад вошедший мурза Девлет-Гирей, склонив голову, — разведчики доносят: в Москве большая смута. В мае в Угличе при загадочных обстоятельствах погиб царевич Дмитрий. Сын царя Ивана Федор настолько слаб, что русское царство вот-вот рухнет. Если только немного подтолкнуть – и…
Мурза не договорил, Газы Герай поднял глаза. Взгляд его, острый, как клинок, скользнул по лицам собравшихся. Здесь были его ближайшие советники, мурзы, командиры ногайских отрядов, даже турецкий паша из Очакова.
— Русские ослабли? — переспросил хан. — Или делают вид, что ослабли?
— Не делают, — вмешался молодой бей Адиль. — Мой купец был в Путивле. Там говорят: царь Фёдор молится день и ночь, а всем правит Годунов. Он очень хитёр, но он один. У него почти нет поддержки среди бояр.
Хан откинулся на подушки. Перед его мысленным взором вставали картины: дым над русскими деревнями, караваны пленников, идущих к рынку в Кафе, золото, звенящее в казне ханства.
— Мы все помним, — тихо произнёс старый мурза Кутлуг, — как закончился наш поход на Москву под Молодями…
В зале стало так тихо, что жужжание мух эхом отдавалось по залу дворца.
— Мы пойдём не так, как в прошлый раз. Мы не будем ждать, пока русские соберут полки. Мы ударим быстро, как степная гадюка. И ударим в самое сердце.
Он поднялся, и все вскочили на ноги.
— Слушайте мой приказ: собрать всех. Ногайцы малой орды, турецкие стрелки из Очакова, наши всадники — все. Пусть везут лёгкие пушки. Мы обойдём их крепости, проскользнём между заставами. И окажемся у стен Москвы прежде, чем они поймут, что мы уже рядом.
Мурзы переглянулись.
— А если они успеют собрать силы? — осторожно спросил паша.
— Тогда, — Газы II улыбнулся, — мы покажем им в большом бою, что значит наш гнев. Но я знаю русских: они медлительны. Они будут ждать, пока соберут все полки, пока получат благословение патриарха, пока царь Фёдор помолится. А мы не станем ждать.
Он подошёл к окну и посмотрел на закат. Багряное солнце окрашивало стены Бахчисарая в цвет крови.
— Через две недели мы выступаем.
Утро. Снова наши дни
На следующее утро мы с Ириной выехали рано — солнце только‑только поднялось, и воздух был свеж и прозрачен.
Вчерашнее покрывало низких облаков практически рассеялось, появилась надежда на преимущественно солнечную погоду. Дорога заняла около 40 минут: несколько станций метро, затем пешком минут пятнадцать по Донской улице.
По пути от метро к обители я рассказывал Иринке о прочитанном накануне.
— В 1591 году здесь была походная церковь — шатёр, сопровождавший русское войско, — в память о победе над крымским ханом Газы‑Гиреем. А уже через пару лет начали возводить каменный собор.
— То есть он почти ровесник Смутного времени? — уточнила Ирина.
— Да. Он зародился в лихолетье, в один из самых напряженных исторических моментов, когда судьба Русского государства держалась на волоске. И многое повидал на своём веку: расцвет и рост, пожары и набеги, войны и эпидемии, но выстоял.
— А с чего мы начнём осмотр?
— С Западных ворот, — ответил я. — Там стоит колокольня — она как раз над главным входом. Ранее основным входом в монастырь были Северные ворота, над которыми поострена надвратная колокольня начала 18 века, но после постройки надвратной колокольни над Западными воротами во второй половине 18 века, этот вход и въезд стал основным.
Вести с рубежа
В Москве, в Кремле, в тот же час Борис Годунов стоял у окна своей палаты и хмуро смотрел на купола Успенского собора. За спиной шуршали свитки, боярин Пётр Шереметев что-то бормотал, раскладывая грамоты.
— Что ещё? — не оборачиваясь, произнёс Годунов.
— Из Путивля гонец, — отчитался Шереметев, — сообщает, что крымский хан собирает силы. Сегодня пришло от станичного головы Сухотина. Пишет: «Идёт крымское войско, силы несметные».
Годунов резко обернулся:
— Несметные? Сколько?
— Говорят, тысяч сорок. Может, больше. С ним и ногайцы, и турки с пушками.
Борис подошёл к столу, провёл пальцем по карте.
— Значит, идёт не просто за добычей. Идёт на Москву. Двадцать лет такого не было.
Он помолчал, потом резко поднял голову:
— Отсылай гонцов: в Серпухов — князю Мстиславскому, пусть собирает полки. В Коломну — воеводе Бахтеярову, пусть держит броды через Пахру. В Новгород — пусть отзывают ратных людей. И в монастыри отсылай — пусть готовят ополчение из монасей. Всех, кого можно, и кого нельзя – в ополчение. Не выстоим – не будет больше царства Русского. Никогда…
— А царь? — осторожно спросил Шереметев. —Государю что сообщить?
— Ничего пока не сообщай, уж больно наш государь плох сейчас. А придет время сообщить - будет молиться. Это его долг. А наш долг — защитить его царство.
Годунов снова подошёл к окну. Внизу, во дворе, суетились слуги, звенели доспехи. Где-то далеко, за стенами Кремля, гудел город.
— И ещё, — добавил он, не оборачиваясь. — Прикажи готовить «гуляй-город». Пусть ставят его за Москвой-рекой, у южных подступов. Там, где степь ближе всего подходит к стенам. И артиллерию — всю туда. Бельский пусть распоряжается пушками.
Шереметев поклонился и вышел. Годунов остался один. Он смотрел на закат, такой же багряный, как в Крыму, и думал о том, что теперь всё зависит от скорости, от расчёта, от того, успеют ли русские встретить врага до того, как тот подойдёт к стенам города.
Святые ворота. Западная колокольня
Через несколько минут мы подошли к массивным воротам. Над нами возвышалась колокольня — величественная, с ярусами, каждый из которых был чуть уже предыдущего.
— Ну что, — спросил я Ирину. — Готова погрузиться в историю?
— Более чем, — улыбнулась она. — Будем погружаться вместе!
И через несколько секунд добавила:
— Какие мощные стены, какие удивительно красивые, и в то же время мощные башни! А колокольня просто огромна, стоя у ее основания, не видно вершины! Давай обойдем стены монастыря вокруг с внешней стороны!
— Я все-таки предлагаю начать осмотр монастыря с колокольни, побывать внутри, а уже затем пройти периметр монастыря, так будет логичнее и правильнее с точки зрения хронологии.
— Ты более опытен в этих вопросах, и я с удовольствием последую твоим советам, — ответила мне Ира, весело смеясь. — Главное, что мы вдвоем, что бывает нечасто, и проведем этот день в красивом месте, с пользой и удовольствием.
— Ну коли так, давай начнем по порядку, — сказал я, в свою очередь радуясь, что нашел поддержку и одобрение моей спутницы.
— Смотри, — я указал на ярусы корпуса колокольни над аркой, — видишь, как она построена? Три яруса, каждый меньше предыдущего. Это классический стиль XVIII века.
Иринка подняла голову:
— А когда её построили? Она ведь не изначальная?
— Верно, — кивнул я. Ты очень наблюдательна, и твои поездки со мной не проходят бесследно, — улыбнулся я. — Но давай по порядку. Еще раз на минутку вернёмся в тот самый 1591 год — год рождения монастыря. Крымский хан Казы‑Гирей II ведёт огромное войско на Москву. Его конница уже у Серпухова, скоро будет здесь. Царь Фёдор Иоаннович приказывает выстроить гуляй‑город — передвижную крепость — на южных подступах к столице.
Крымский лагерь у южных рубежей
Крики воинов, ржание коней, звон оружия — всё слилось в единый гул, который покатился по степи, предвещая беду.
Степь дымилась от костров. Ордынский стан раскинулся на многие вёрсты. В центре, под расшитым шатром, сидел хан Газы Герай. Перед ним на ковре лежали карты, рядом стояли мурзы.
— Завтра, — сказал хан, — переправляемся через Оку. Русские ждут нас у Серпухова, но мы обойдём их. Пойдём лесами, бродами. К Москве выйдем с юга, там, где нет каменных стен.
— А если они узнают? — спросил мурза Адиль.
— Узнают, — усмехнулся хан. — Но пока они соберут силы, пока решат, куда идти… Мы будем уже у ворот.
В этот момент у шатра раздался шум. Вошёл гонец, весь в пыли, с окровавленной повязкой на руке.
— Мой хан! — выдохнул он. — Русские собирают полки. В Серпухове уже стоит войско князя Мстиславского. А у Пахры — отряд Бахтеярова.
Газы II нахмурился. Мурзы зашевелились, зашептались.
— Проведали, значит, — медленно произнёс хан. — Что ж… Тем лучше. Пусть готовятся. Они должны знать, что их победили. Завтра на рассвете выступаем. И пусть Аллах будет с нами.
Он поднял руку, и все склонили головы.
Московский лагерь
Холодный ветер пронизывал до костей, трепал знамёна и рвал пламя костров. Стрелецкий голова Василий Воротынский, закутавшись в волчью шубу, вглядывался в сумрак степи. Уже третий день войско стояло здесь, на холме близ Москвы, ожидая нападения.
Подошел сотник, отправивший два часа назад полтора десятка дозорных.
— Ну? — нетерпеливо спросил Воротынский.
— Пока ничего, господине. Не вернулся дозор. А тишина – небывалая. Даже птиц не слыхать, — сотник перекрестился. — Не к добру это.
Василий хмыкнул, потирая замёрзшие руки над огнём. Пламя отбрасывало пляшущие тени на лица стрельцов. Кто-то грел у костра щи в котелке, кто-то рассказывал полушепотом байки. В воздухе висел густой запах дыма, конского пота и ржаного хлеба.
— Отче, — Василий обернулся к монаху в тёмной рясе, сидевшему чуть в стороне, — что скажешь? Неужто вражье войско сгинуло?
Отец Иона был в воинском стане неспроста – он привез Донскую икону Божьей Матери, которую по преданию, подарили великому князю московскому Дмитрию Ивановичу донские казаки.
Монах поднял глаза от чёток. Лицо его, изборождённое морщинами, казалось высеченным из старого дуба. Седая борода, покрытая инеем, дрогнула в улыбке.
— Не сгинуло, сын мой. Ждёт. Но и мы ждём. А Господь видит всё. — Помолимся, — тихо сказал Иона. — Все вместе.
Он поднялся, опираясь на посох, и медленно встал подошёл к походному шатру, где стояла Донская икона Божией Матери.
Стрельцы неохотно поднялись, перекрестились. Кто-то ворчал под нос, кто-то вздыхал, но все послушно выстроились перед шатром. Василий встал впереди, снял шапку, опустил глаза.
— Пресвятая Богородица, заступница усердная… — начал отец Иона, и его низкий голос, усиленный десятками голосов, поплыл над лагерем.
Вдруг Василий почувствовал странное: воздух словно загустел, стал гулким, как перед грозой. Он поднял глаза — и замер.
Над шатром, в тёмном небе, разливался мягкий, неземной свет. Он рос, ширился, и в центре его проступил образ — лик Божией Матери с Младенцем на руках. Икона не висела в воздухе — она и была самим небом, светом, самой тишиной, что окутала лагерь.
Кто-то вскрикнул, кто-то упал на колени. Стрельцы крестились, плакали, шептали молитвы. Даже бывалые воеводы, видавшие виды, склонили головы, не в силах вымолвить ни слова.
— Донская наша матерь-заступница… — прошептал отец Иона, и слёзы текли по его щекам. — Она с нами.
Василий почувствовал, как по спине пробежал холодок — но не от страха, а от чего-то иного, неизведанного. Он снял шлем, опустился на одно колено и, глядя в этот свет, впервые за долгие годы произнёс искренне:
— Пресвятая Богородица, спаси нас…
Тишина стояла такая, что слышно было, как падает снег. А свет всё лился и лился, окутывая лагерь, словно защищая его невидимым покровом.
Один из стрельцов, старый казак Михей, перекрестился и хрипло произнёс:
— Видал я многое, воевода. Но такого… Это знак. Нам нечего бояться.
Василий молча кивнул. Он больше не чувствовал холода. В груди разливалась странная, тихая радость — как будто кто-то положил руку на плечо и сказал: «Не бойся. Я с тобой».
— Построй людей, — тихо приказал он сотнику. — Пусть каждый знает: Богородица с нами. Мы выстоим.
Сотник перекрестился и побежал вдоль рядов.
Первые лучи поднимавшегося солнца начали собирать росу с травы. В стане русских войск царило настороженное оживление. Стрельцы проверяли фитили, пушкари протирали стволы орудий, дворяне осматривали сбрую коней.
Борис Годунов стоял на холме, откуда был виден разбитый лагерь крымцев — опрокинутые шатры, брошенные обозы, следы поспешного бегства. Рядом с ним, опираясь на посох, стоял князь Фёдор Мстиславский.
— Не иначе, сам Господь спугнул их, — произнёс Мстиславский, глядя вдаль. — Ещё вчера стояли стеной, а нынче — ни следа.
Годунов промолчал. Он знал цену этому «чуду»: в какой-то момент враг уже, казалось, одолел русское войско, но непрерывные атаки русской конницы, массированный непрестанный огонь из «гуляй‑города», распущенные слухи о подходе новых полков из Новгорода Великого — всё это сломило дух ордынцев.
— Послать дозорных, — приказал он. — Пусть пройдут по следам, проверят броды. И гонцов — во все стороны: пусть объявят, что враг бежит. Пусть люди знают: Москва спасена.
В это время к холму подъехал гонец в запылённой одежде.
— Мой боярин! — крикнул он ещё издалека. — Хан ушёл на юг. Бросил обоз, раненых, даже знамёна. Мурзы бежали первыми. Сам Газы II ускакал с малой дружиной.
Годунов кивнул и торжественно сказал рядом находившемуся писцу:
— Так и запиши: 4 июля, под стенами Москвы, крымская орда разбита. Господь и святая Богородица явили милость свою царству Русскому, земле Моковской.
Он обернулся к Мстиславскому:
— А теперь — немедля в Кремль!
В кремлёвских палатах царь Фёдор Иоаннович стоял у окна, сложив руки на груди. Лицо его было бледным, но спокойным. Когда Годунов вошёл и поклонился, царь медленно обернулся.
— Говори, Борис, — тихо произнёс он.
— Враг разбит, государь. Сегодня утром орда обратилась в бегство. Бросили лагерь, обоз, пушки. Газы Герай бежал с малой дружиной.
Царь прикрыл глаза.
— Слава Богу, — прошептал он. — Слава Пресвятой Богородице, заступнице нашей.
— На том месте, где стоял наш стан с шатром походным, — медленно произнёс Фёдор Иоаннович, — будет монастырь. Во славу Пресвятой Богородицы, что уберегла землю нашу. Пусть там, не откладывая, построят храм, а вокруг храма - обитель. И назовут её Донской.
Годунов склонил голову:
— Будет исполнено, государь.
Царь помолчал, потом добавил:
— И пусть напишут икону — явление Богородицы над войском. Чтобы помнили. Чтобы знали: она всегда с нами.
И вновь наши дни
Ира внимательно слушала, пытаясь представить себе события давно минувших дней.
— Войско встаёт лагерем вот на этом самом месте, — я обвёл рукой пространство вокруг. — В стане устанавливают походную церковь с Донской иконой Божией Матери. По преданию, перед ней молились все воины.
— Вот прямо на этом самом месте? — с небольшим трепетом и восторгом от историчности места спросила Иришка.
— Да, именно вот тут. На рассвете 4 июля русские полки вышли из гуляй‑города и дали бой крымцам. Ханское войско дрогнуло и обратилось в бегство, бросая обозы и оружие. Победа была полной.
Я на минуту замолчал, задумался, представил себе ликование войска, ведь в этом сражении решалась судьба всего Русского государства.
— После победы царь Фёдор Иоаннович дал обет: на месте стана поставить монастырь в честь Донской иконы, — продолжил я. — Осенью 1591 года здесь, на поле славы, начали ставить первую деревянную церковь — походный шатёр переоборудовали под храм. Временный походный храм стал первым святилищем обители. А уже в 1593 году, когда опасность набегов миновала, начали возводить каменный Малый собор — тот самый, к которому мы пойдём как только закончим осмотр Западной колокольни.
— Получается, мирная обитель родилась в результате военной победы?
— Точно, — улыбнулся я. — Но вернёмся к колокольне, — я снова указал на башню над воротами. — В 1591 году, когда закладывали монастырь, здесь была простая деревянная арка — вход в новую обитель. Первые монахи жили в землянках, молились в деревянном соборе. Но уже тогда понимали: нужен колокол, чтобы созывать братию и предупреждать о набегах.
— Значит, тут сначала была какая‑то простая звонница?
— Да, — улыбнулся я. — Вбили столб, повесили на него колокол — вот и всё. Позже сделали деревянную звонницу рядом с воротами. Но она быстро обветшала.
— И тогда решили строить каменную?
— Да. К концу XVII века монастырь уже разросся. В 1680‑х годах появились первые каменные ворота — но это ещё не была колокольня.
Я показал рукой вдоль массивной арки:
— Видишь эту кладку? Толстые стены, сводчатый проезд — настоящая крепость. В марте 1730 года архимандрит Илларион (Рогалевский) обратился к императрице Анне Иоанновне с прошением выделить средства на новую колокольню и церковь над Западными воротами. Но ответа не последовало, и деньги собирали всем миром — у богатых прихожан.
— Интересно, а как вообще шел процесс возведения храма? — спросила Ирина.
— Строительство шло долго, — продолжил я, — под наблюдением трёх зодчих. Сначала Пьетро Антонио Трезини создал проект ворот и возвёл нижний ярус колокольни, украсив его тосканскими пилястрами. Потом в 1749 году за дело взялся Дмитрий Васильевич Ухтомский — он разработал проект самой колокольни. А завершил всё уже Алексей Петрович Евлашев в 1750–1753 годах.
Ира посмотрела внимательнее на кирпичную кладку:
— Действительно, долго, но зато как основательно!
— В августе 1753 года сюда подняли колокола и установили часы, — продолжал я. — А через два года, в 1755‑м, по прошению графини Софьи Головиной в нижнем ярусе освятили церковь во имя праведных Захарии и Елизаветы.
— Получается, колокольня — это не просто звонница, а целый комплекс? — уточнила Ирина.
— Именно! — ответил я. — Нижний ярус — это и ворота, и церковь. Средний — собственно колокольня с колоколами. А верхний — ярус звона и шпиль. Настоящая архитектурная симфония!
Мы прошли через ворота под колокольней и оказались во внутреннем дворе монастыря.
— Свежий воздух и великолепный вид этих ярких красных монастырских стен вызвали у меня желание выпить нашего замечательного облепихового чаю, — вдруг произнесла, улыбнувшись, Ирина. — Ты не против взять небольшую паузу?
Не дожидаясь моего, естественно, положительного ответа, Ира достала термос.
— Сейчас выпьем наш чай и съедим бутерброды, а потом ты мне расскажешь о Малом соборе, хорошо?
— Идеальное решение, — согласился я.
Аромат облепихи и меда освежил нас, второй завтрак на открытом воздухе придал нам сил, и мы прошли несколько десятков метров.
Впереди, несколько в глубине, стоял Малый собор — первый каменный храм обители.
Закладка храма
Осень 1591 года. На холме, где ещё недавно стоял «гуляй‑город», теперь кипела работа. Крестьяне из окрестных сёл таскали камни, плотники рубили леса, каменщики выкладывали фундамент.
Отец Иона стоял у края рва, благословляя первый камень. Вокруг толпились люди: стрельцы, участвовавшие в битве, посадские, монахи из соседних обителей. Среди них был Василий, в прошлом воин, участвующий в битве с крымцами, а ныне послушник.
— Здесь будет храм, — говорил отец Иона, — где будут помнить о чуде. Где будут молиться за тех, кто стоял здесь в битве, за тех, кто не вернулся, за всех, кто верил в нашу победу.
Работа началась споро. Походный шатёр, где когда‑то стояла Донская икона, теперь стал временной часовней. Его укрепили, утеплили, поставили печь. Внутри было тепло и тихо. Пламя лампады отражалось в тёмной доске иконы.
Инок Василий зажигал свечи, менял масло в лампаде, протирал доски иконостаса. Он делал это медленно, сосредоточенно, словно каждое движение имело особый смысл.
Однажды ночью, когда метель билась в полотнища шатра, он остался один на ночной молитве. Пламя свечи колебалось, тени плясали по стенам. Василий поднял глаза на икону. Лик Богородицы казался ему живым.
Он вспомнил тот день — гул ордынских труб, пыль от копыт, страх, сжимавший сердце. И свет. Тот самый свет, что разлился над лагерем, окутал войско, дал силы выстоять.
«Она была с нами тогда, — подумал Василий. — И будет с нами теперь. Этот шатёр — начало. Храм, который построят, будет её домом. А мы — стражами её милости».
Он опустился на колени и начал молиться — не спеша, не торопясь, зная, что теперь у него есть время. Время строить, время молиться, время помнить.
За стенами шатра выл ветер, но внутри было тихо и светло. Икона смотрела на него с любовью и спокойствием, словно говоря: «Я здесь. Я с вами».
У Малого собора
— Несмотря на то, что Большой собор привлекает большее внимание из-за своих размеров, полагаю правильнее все-таки начать именно с Малого собора, поскольку он является первым, самым старым храмом обители, — начал я, и указал Иринке на белокаменные стены, освещённые утренним солнцем. — Собор заложили в 1593 году, а уже через год освятили. Всего год на строительство — возвёл его мастер Фёдор Савельевич Конь, тот самый, что строил стены Белого города в Москве.
Ира остановилась, завороженно разглядывая фасад:
— Фёдор Конь? Тот самый, что строил стены Белого города столицы?
— Да, — кивнул я. — Хотя, может, не он лично, а его артель, но стиль узнаваем: мощь, простота, надёжность.
— Представь себе весну 1593‑го, — продолжил я, в который раз перенося нас в прошлое. — Сюда, к монастырю, идут обозы с камнем. Белый камень везут из мячковских каменоломен — он блестит, будто только что выпавший снег. Кирпич обжигают тут же, в ямах за оградой. Дым от печей стелется по земле, как седая борода старого монаха.
Иришка невольно засмеялась: сравнение с седой бородой показалось ей забавным.
— А каменщики были местные, или они откуда-то приехали? — поинтересовалась она.
— Это была артель московских каменщиков, — ответил я. — Ежедневно они кладут камень к камню, и собор растёт, как живое существо. Видишь, какая точная кладка? Это говорит о большом опыте мастеров. Глубокий фундамент на дубовых сваях — они не гниют, а каменеют. Двухслойная кладка: внутри кирпич, снаружи облицовка белым камнем.
Мы подошли еще ближе к собору и остановились.
— Обрати внимание на форму, — сказал я. — Это бесстолпный четверик с крещатым сводом. Понимаешь, в чём редкость?
Ира отрицательно покачала головой:
— Нет. Объясни, пожалуйста.
— В конце XVI века почти все храмы строили с внутренними столпами — они держали своды, это было просто и надежно, но внутренне пространство «съедалось» этими столпами. А здесь зодчие отказались от столпов и создали единое открытое пространство. Это требовало точных расчётов и смелости. Фактически, это один из первых опытов такого рода в московском зодчестве.
Я указал на основание стен:
— Видишь, как стены утолщаются книзу? Это не просто декоративный приём — так распределялась нагрузка от сводов. А ещё обрати внимание на лопатки — вертикальные выступы на фасаде. Они не только украшают, но и усиливают конструкцию.
— Получается, красота здесь идёт рука об руку с инженерной мыслью?
— Именно! — воодушевился я. — Каждая деталь имеет смысл. Вот, смотри на эти ряды кокошников.
Я поднял руку, указывая на три яруса килевидных кокошников под крышей.
— Понимаешь, они создают эффект ступенчатого восхождения к небу. Это не просто украшение — они визуально облегчают массивную конструкцию, делают её более стройной. В древнерусской архитектуре такой приём встречался редко, а здесь он исполнен с особой тщательностью.
— А верх храма всегда был таким? — спросила Ирина, поднимая взгляд к верхушке собора.
— Нет. Изначально, в 1594 году, глава была шлемовидной — как на храмах домонгольской Руси. Такая форма символизировала воинскую защиту, что очень подходило монастырю, рождённому после победы над крымцами. Но в XVIII веке её заменили на луковичную — более типичную для того времени. В 1679 г. были пристроены шатровая колокольня и двустолпная трапезная «о 12 окнах». В это же время собор и приделы были заново расписаны мастерами Оружейной палаты Леонтием Чулковым и Федором Евтиевым, а также поставлен иконостас, отчасти сохранившийся до наших дней. Завершили ансамбль храма пристроенные в 1677-1678 гг. приделы во имя преподобного Сергия Радонежского и великомученика Федора Стратилата, а впоследствии – трапезная часть, в 1673 году, и шатровая колокольня в 1679 году. Тогда-то этот храм и приобрел те черты и те формы, которые мы можем видеть сегодня.
Я остановился, чтобы сделать несколько снимков, как мне показалось, с очень удачного ракурса.
— Этот собор многое пережил, — продолжил я, переводя взгляд на южную стену. — В Смутное время, в начале XVII века, монастырь разграбили. Поляки и казаки унесли утварь, разорили кельи, но сам храм устоял. Его восстановили уже в 1620‑х годах. А в 1812 году французы использовали территорию вокруг для лагеря, — продолжал я. — Они не разрушили собор, но сняли часть утвари. После изгнания захватчиков храм вновь восстановили — на средства московских купцов.
Мы отошли на некоторое расстояние, чтобы сделать еще несколько снимков собора.
— Знаешь, — задумчиво произнесла Ира, — когда стоишь рядом с таким зданием, осознанно чувствуешь связь времён.
— Да, — согласился я. — Архитектура — это застывшая память прошедших эпох. И этот собор помнит многое: победы и поражения, тишину молитв и грохот истории.
— Кстати, наверное, самая важная современная деталь этого собора: с 1946 года этот собор — единственное место в России, где готовят святое миро. Здесь, в его подклете, устроена мироваренная печь — сердце всей литургической жизни Русской Православной Церкви.
Иринка удивлённо подняла брови:
— Миро? То самое, которым помазывают при крещении? И это делают только здесь?
— Да, — подтвердил я. — И вот уже почти век именно Донской монастырь несёт эту миссию.
— А ты не знаешь, как производится миро?
— Я читал, что весь процесс начинается в Страстную седмицу, — начал я. — Здесь всё оживает. В понедельник патриарх благословляет начало чина. В котёл заливают оливковое масло — елей — и белое вино, чтобы масло не пригорало. Огонь зажигают трикирием. Начинается непрерывное чтение Евангелия — священники сменяют друг друга, а диаконы перемешивают смесь специальными веслами.
— И как долго это длится?
— Три дня, — продолжил я. — Во вторник добавляют благовония: ладан, мастику, чабрец, кардамон, лепестки роз. Около сорока наименований. Аромат стоит такой, что, кажется, сам воздух здесь становится священным.
Затем, в среду вливают благовонные масла — розовое, лавандовое, лимонное. Всё тщательно перемешивают, а когда миро остывает, его разливают по сосудам и хранят здесь, в подклете, до Великого четверга.
— А потом?
— А потом — самый торжественный момент. Сосуды с маслом перевозят крестным ходом в храм Христа Спасителя. В Великий четверг патриарх освящает миро за Божественной литургией. Он трижды благословляет каждый сосуд. После этого миро рассылают по всем епархиям — от Калининграда до Владивостока.
Ира чуть помолчала, обдумывая услышанное, сказала:
— Получается, этот небольшой собор снабжает всю церковь?
— Точно, — улыбнулся я. — Он не поражает размерами или роскошью. Но именно здесь, в тишине подклета, из простых веществ — масла, вина, трав — рождается то, что соединяет миллионы людей с благодатью. В этом и есть его подлинное величие. Каждый раз, когда в каком‑нибудь дальнем храме священник помазывает новокрещённого миром, часть этого действия — здесь, в стенах Малого собора Донского монастыря.
Мы еще минуту постояли, я взял Иринку за руку.
— А вот теперь идем к Большому собору — сказал я.
Большой собор
Мы поворачиваемся к храму, проходим несколько метров.
— Он не просто большой — вблизи он просто огромный, и доминирует над всем ансамблем монастыря. Как будто раньше я видела его краем глаза, а теперь осознаю его масштаб, — восторженно сказала Ирина.
— Вот именно! Малый собор — крепкий, приземистый, как воин в доспехах. А Большой собор — торжественный, устремлённый ввысь, весь в украшениях. Словно князь в парадном облачении.
— Князь в парадном… — улыбнулась Ира. — Да, точное сравнение. Малый — это простота и мощь. А Большой — уже изящество, другая эпоха.
— Верно, ведь его начали возводить в 1684 году, — подхватил я. — Это расцвет нарышкинского барокко: больше декора, больше света, больше изящества. Видишь эти галереи? Их добавили позже, уже в конце XVII века, когда собор перестраивали.
— А вот эти колонны и наличники, — Ира чуть прищурилась, вглядываясь в детали. — Они какие‑то необычные.
— Заметила? — я обрадовался её наблюдательности. — Есть свидетельства, что в работах участвовали не только русские мастера, но и приглашённые европейские зодчие. Это отразилось на оформлении окон, колонн, резьбе.
— Получается, он — ещё и отражение культурного обмена? — уточнила Иришка.
— Именно так, — подтвердил я. — Пойдём ближе? Я с удовольствием покажу тебе самые яркие примеры — те самые европейские мотивы в русской архитектуре.
Мы подошли к крыльцу Большого собора.
— Кстати, — добавил я, — разница в высоте объясняется не только желанием просто возвести что-то большее. Высокие постройки — это тоже признак новой эпохи: храмы стали тянуться к небу, подчёркивая духовную устремлённость.
— Да, разница действительно впечатляет, — кивнула Ира, уже разглядывая детали фасада. — Расскажи подробнее про эти элементы — мне очень интересно!
Она указала рукой на белокаменную резьбу на колонне.
— Такая тонкая работа, словно кружево...
— Именно так и задумывалось, — улыбнулся я. — Нарышкинское барокко — это стиль, который любит лёгкость, игру света и тени, обилие декора. В отличие от сурового XVI века, здесь зодчие стремились показать красоту, а не мощь.
Я указал на колонны с резными капителями:
— Смотри: это классические колонны с элементами ордерной системы — уже чувствуется влияние европейской архитектуры. А вот эти раковины в нишах — тоже характерный приём барокко. Они создают объём, игру светотени.
— А эти завитки, виноградные гроздья… Это всё вырезано вручную?
— Да, — кивнул я. — Каждый элемент — труд мастера. И заметь: резьба не хаотична, а подчинена строгой композиции. Вот, смотри — вертикальные линии колонн, горизонтальные карнизы, а между ними — орнамент. Всё ведёт взгляд вверх, к куполам.
Я провёл рукой вдоль карниза:
— Видишь, как чётко проработаны профили? Это не просто украшение — каждый уступ создаёт свою тень. Поэтому утром и вечером, при разном освещении, собор выглядит по‑разному.
— А почему так много окон? — спросила Ира, поднимая голову к верхнему ярусу. — В Малом соборе их гораздо меньше.
— Отличный вопрос! — обрадовался я. — В храмах XVI века окна были небольшими — оборонительная функция. А здесь, в конце XVII века, угроза набегов уже миновала. Окна стали шире, их стало больше — чтобы внутрь проникало больше света. Свет в христианской традиции — символ божественного присутствия. Вспомни огромные витражные окна католических готических храмов, которые в высоту достигали нескольких метров.
Мы прошли еще немного, к главному входу в храм. Я указал на трёхчастное деление фасада:
— Обрати внимание на композицию: нижний ярус — массивный, средний — с окнами и декором, верхний — световой барабан. Это классическая схема барокко: от земли к небу, от материального к духовному.
— А главки? — уточнила Иринка. — Почему они не все одинаковые?
— Центральная глава — самая большая, она символизирует Христа. Четыре меньших — евангелистов Луку, Матфея, Иоанна и Марка. И смотри, какие они разные: центральная — луковичная, боковые — шаровидные. Это тоже признак стиля: динамика, игра форм.
— А как много времени ушло на сооружение такого величественного собора?
— Строительство начали, как я уже говорил, в 1684 году, — ответил я. — Но работы шли долго. В конце XVII века добавили галереи, украсили фасады. В XVIII веке появились новые главы — те самые, что мы видим сейчас. А в XIX веке обновили росписи внутри. Таким образом, собор постоянно украшался, работы шли практически непрерывно. Мастера бережно дополняли храм — как бы наращивали историю камня.
— Получается, он как живой организм? — улыбнулась Ирина. — Растёт, меняется, но сохраняет суть?
— Точно! — подхватил я. — И каждая эпоха оставила здесь свой след. Например, железные связи в кладке — технология XVIII века. А белокаменная резьба — чистая работа предыдущего, XVII столетия.
— А что означают эти мотивы? — Ира указала на резные листья и гроздья. — Виноград, пальмы…
— Виноградная лоза — это церковь, её единство. Пальмовые ветви — победа, триумф веры. А вот эти завитки‑волюты — элемент барокко, символ движения, динамики.
Мы обошли собор кругом, останавливаясь у самых интересных деталей, делая снимки резьбы, окон, композиций фасадов.
— Удивительно, — сказала Иринка. — Сначала он показался мне просто большим и нарядным. А теперь я вижу, сколько в нём сложным смыслов и идей, сколько труда.
— В этом и есть магия архитектуры, — улыбнулся я. — Она открывается постепенно. Сначала ты видишь масштаб, потом замечаешь и рассматриваешь детали, а уже потом начинаешь понимать идеи, что за ними стоят.
Ира посмотрела на собор ещё раз, взяла меня за руку:
— Идём дальше? Ты так интересно рассказываешь, что непременно хочется узнавать больше и больше. Теперь, я несколько иначе смотрю на архитектуру собора.
Продолжение следует…