Его звали Миханиус, и он не верил в богов.
Он верил в рифф, в удар по барабану, в крик, который рвёт глотку на части. Верил в свободу — ту, что не даётся, а вырывается из пасти мира, будто зубы изо рта после драки.
Он очнулся в тумане.
Не в том, что окутывает панк-клубы после концерта, а в настоящем — липком, чёрном, пахнущем железом и гнилью. Под ногами — брусчатка, покрытая трещинами, как старая кожа. Над головой — башни, упирающиеся в небо, будто когти. Ни фонарей. Только луна. Огромная. Кроваво-красная. Следящая.
— Ну, привет, — прохрипел Миханиус, выплёвывая кровь. — Кто тут у нас? Мэр? Полиция? Или просто очередной храм, где нужно сломать всё, чтобы начать играть?
Он поднялся. В руке — Серп-топор.
Не гитара. Не микрофон. А сталь, изогнутая, как нота на низком строе. Оружие с двумя лицами: в сложенном виде — короткий топор для рубящих ударов, в развернутом — изогнутый серп, срезающий головы с плеч, будто соло на финальном аккорде. Миханиус не знал, кто его сюда поставил. Но почувствовал — это его инструмент теперь. Его новый рифф. Его голос в этом безумном хоре.
— О, музыка, — усмехнулся он, щёлкнув механизмом. Лезвие выскочило с резким щёлк-скреее. — Наконец-то инструмент, который поёт по-настоящему.
Из тумана вышел охотник в плаще, с фонарём в руке.
— Ты не из этого города, — сказал тот. — Как ты сюда попал?
Миханиус усмехнулся. Без передних зубов. Как всегда.
— Через сцену. Прыгнул со скалы. Только скала оказалась дверью. А ты, брат, слишком серьёзный. Я боюсь серьёзных людей. Они — уроды.
Охотник не успел ответить. Из-под мостовой выползла тварь — с когтями, глазами в коленях и ртом посередине груди. Завыла.
Миханиус не отступил. Он засмеялся.
— О, музыка — крикнул он. — Наконец-то паб!
И бросился вперёд.
Серп-топор взмыл — и в сложенном виде врезался в челюсть чудовища. Хрясь.
Затем — переключение. Щёлк-скреее.
И в развернутом виде — срез с плеча. Кровь брызнула по стенам, будто краска из баллончика на заборе.
Тварь упала. Миханиус встал на неё, как на амбразуру, и заорал:
“Я — анархия Я — бунт Я — песня, которую вы не просили!”
Город дрогнул.
Где-то внизу, в подземельях, древние боги открыли глаза.
Они почувствовали — пришёл чужой.
Не тот, кто молится.
Не тот, кто ищет спасения.
А тот, кто пришёл ломать правила.
Кто поёт, даже когда должен умереть.
— Ты не выживешь, — прошептал ветер. — Здесь нет места для безумцев.
— Зато есть место для легенды, — ответил Миханиус, затягиваясь дымом из разбитой лампы. — А я — уже легенда. Просто вы ещё не слышали мой альбом.
Он пошёл вглубь города.