— Ты совсем о семье не думаешь? Тебе на нас плевать, да? Ну будут голодать, ничего страшного, главное что я сыта и обута, да? Что ты молчишь, Оля! Отвечай мне! — орала мать на Ольгу.
Ольга сидела на кухонном табурете, опустив голову. Пакет с яблоками, которые передала подруга с дачи, стоял на полу у ног, забытый и никому не нужный. Она зашла на двадцать минут — отдать яблоки, выпить чаю, спросить, как дела. Обычный визит к матери, ничего особенного. Но Марина Петровна решила иначе.
— Алинка с Темочкой на одних макаронах сидят, а ты там в своей квартире жируешь! — продолжала мать, расхаживая по кухне. — Ребенку пять лет, ему фрукты нужны, витамины, а не яблоки с чьей-то дачи!
Два месяца назад Алина развелась с Вадимом и вернулась к матери с Темой и тремя чемоданами. Вадим исправно переводил алименты, копеечные, но по закону к нему не придерешься, все рассчитано от серой зарплаты грузчика, хотя в реальности он занимался перегоном машин и зарабатывал втрое больше. Алина на работу устраиваться не торопилась, объясняла это стрессом, разводом, тем, что Тема не привык к садику и вообще «ей нужно время прийти в себя». Двух месяцев, видимо, было мало.
Марина Петровна прислонилась к холодильнику и сменила крик на укоризненный тон:
— Я же не миллионы прошу. Просто помоги сестре, пока она на ноги встанет. Ты же работаешь, хорошо зарабатываешь. Неужели тебе сестру не жалко?
— Мам, я помогала. Я в первый месяц двадцать тысяч Алине перевела. И потом еще десять.
— И что? Тридцать тысяч за два месяца? На это даже продукты нормальные не купишь, не говоря уже про одежду ребенку.
Ольга подняла глаза. Кухня была маленькая, тесная, с потертым линолеумом и выцветшими занавесками. Марина Петровна стояла в своем вечном байковом халате и смотрела на старшую дочь с тем выражением, которое Ольга знала с детства. Это было не просто недовольство. Это было разочарование в ребенке, который не оправдал ожиданий.
— У меня ипотека, мам, — тихо сказала Ольга.
Марина Петровна фыркнула.
— Ипотека! Сама на себя взвалила, никто не заставлял. Могла бы здесь жить, со мной, как нормальные дети. Так нет, захотелось отдельно, по-барски. А теперь ипотекой прикрываешься, когда родная сестра с ребенком бедствует.
— Я не прикрываюсь. Я тридцать восемь тысяч в месяц банку плачу.
— А Алина и Тема? Они тебе кто, соседи? Чужие люди? Это семья, Оля! Се-мья!
Ольга молчала. Она знала этот сценарий наизусть. Алина всегда была «маленькой», «хрупкой», «ей нужна помощь». А Ольга — «сильная», «самостоятельная», «сама справится». Ольга подрабатывала на двух работах и сама оплачивала учебу, пока Алина меняла университеты и искала себя. В двадцать пять Ольга взяла ипотеку и вкалывала по двенадцать часов, пока Алина выходила замуж за Вадима, который «перспективный, просто пока не раскрылся». Раскрылся Вадим быстро — оказался ленивым вруном с привычкой занижать доходы.
— Мам, а почему Алина не работает? — спросила Ольга.
— Как она будет работать? У нее ребенок! Стресс! Развод! Ты вообще понимаешь, через что она прошла?
— Я понимаю. Но прошло два месяца. Тема ходит в садик до пяти. Алина может работать хотя бы на полставки.
— Ты ей еще график составь! Умная какая выискалась! — Марина Петровна всплеснула руками. — Легко рассуждать, когда своих детей нет. Вот родишь, тогда поймешь.
Это был контрольный. Марина Петровна всегда знала, куда ткнуть. Тридцать лет, ни мужа, ни детей — вечная болевая точка, которую мать нащупывала безошибочно, как стоматолог нерв.
— Мне нечего добавить, мам, — Ольга поднялась с табурета. — У меня нет лишних денег. Я помогаю, чем могу, но содержать взрослого здорового человека, который просто не хочет искать работу, я не буду.
— Значит, тебе плевать, — Марина Петровна кивнула, поджав губы. — Я так и знала. Уехала от матери, закрылась, живешь для себя. Ни стыда, ни совести.
Ольга взяла сумку с вешалки в прихожей. Пакет с яблоками так и остался на кухонном полу.
— Я устала, мам. Устала вечно быть виноватой за то, что у меня все нормально. Устала, что каждый мой визит превращается вот в это.
— А ты пореже заходи, раз тебе тяжело! — крикнула Марина Петровна вслед.
Ольга закрыла за собой дверь.
На улице моросил дождь, мелкий и противный, но Ольга не стала доставать зонт. Дошла до остановки, села в маршрутку, привалилась виском к холодному стеклу. За окном мелькали дома, аптеки, вывески «Пятерочки» и «Красного & Белого», мокрые прохожие с пакетами.
Раздражение не отпускало. Не злость — Ольга давно перестала злиться на мать, злость требует энергии, которой и так ни на что не хватает. Это было что-то другое, тупое и тягучее, как зубная боль, к которой вроде бы привыкла, но которая не дает нормально жевать. Каждый раз одно и то же. Каждый приезд к матери заканчивался этим ощущением — будто тебя вывернули наизнанку, потрясли и поставили обратно, ожидая благодарности.
Две недели Марина Петровна не звонила. Ольга и не ждала — знала, что мать обиделась и ждала, когда старшая дочь приползет с извинениями. Раньше это работало. Ольга мучилась совестью дня три, потом набирала номер, говорила «мам, прости, я погорячилась», и все возвращалось на круги своя до следующего скандала. Но в этот раз что-то сломалось. Не хотелось звонить. Не хотелось извиняться за то, в чем она не виновата. И главное — не хотелось снова сидеть на этом табурете и слушать, какая она бессердечная.
В начале октября Ольга вспомнила, что у Алины через неделю день рождения. Двадцать пять лет, круглая дата. Можно, конечно, не ходить. Отправить перевод с припиской «поздравляю» и забыть. Но Темка ни в чем не виноват, да и Алина — при всей своей безалаберности — оставалась сестрой. Ольга решила: зайдет, поздравит, отдаст подарок и уйдет. С матерью разговаривать не будет. Никаких чаев, никаких посиделок на кухне, никаких шансов для нового допроса.
Подарок Ольга выбирала два вечера. Алина еще летом жаловалась, что телефон еле дышит, камера мылит, память забита. Ольга купила новый, не флагман, но хороший, надежный, в аккуратной коробке.
В субботу Ольга стояла перед знакомой дверью с облупленной краской. Позвонила. Щелкнул замок, и на пороге выросла Марина Петровна. Мать оглядела Ольгу с ног до головы медленно, оценивающе, будто проверяла, достаточно ли дочь настрадалась за эти две недели.
— Явилась, — бросила Марина Петровна и отошла в сторону, даже не пытаясь изобразить радость.
Ольга молча прошла в квартиру. В комнате Алина сидела на диване, Темка возился на полу с машинками.
— С днем рождения, Алин, — Ольга протянула коробку. — Телефон новый. Помню, ты говорила, что старый барахлит.
Алина взяла коробку, повертела в ладонях, открыла. Посмотрела на телефон, потом на мать.
— Спасибо, — сказала Алина ровным, почти казенным тоном и отложила коробку на диван.
— Телефон, значит, — произнесла мать. — Ну, телефон — это, конечно, хорошо. Но мы с Алиной поговорили и решили, что раз уж ты пришла, есть вопрос посерьезнее. Считай, что это и подарок, и заодно возможность загладить вину.
— Какую вину? — Ольга посмотрела на мать.
— А ты не понимаешь? — Марина Петровна подняла брови. — Две недели ни звонка, ни весточки. Сестра одна с ребенком, я на пенсии, а ты в своей квартире сидишь и в ус не дуешь. Ладно, дело прошлое. Мы тут подумали, и вот что я скажу: отпиши квартиру Алине.
Ольга решила, что ослышалась.
— Что?
— Квартиру, — терпеливо повторила Марина Петровна. — Перепиши на Алину. Ты одна, тебе столько метров ни к чему. А у Алины — Темочка, ему расти где-то надо. Не в этой же конуре, — мать обвела взглядом свою двушку. — Ипотеку будешь платить, квартира все равно никуда не денется. Просто оформлена будет на сестру. А ты поживешь пока здесь, со мной. Как раньше.
Алина молчала, разглядывая коробку с телефоном. Не возражала, не одергивала мать. Темка на полу столкнул две машинки лоб в лоб и радостно загудел.
Ольга стояла и смотрела на них обеих. На мать, которая произнесла это так буднично, словно просила передать соль за столом. На сестру, которая не сказала «мам, ты что, это же Олина квартира», а просто сидела и ждала. Три года Ольга копила на первоначальный взнос. Три года отказывала себе в отпусках, покупала зимнюю куртку на распродаже, считала каждый рубль. И теперь ей предлагают отдать квартиру. Просто потому что у Алины есть ребенок, а у нее нет.
Где-то глубоко, в самом центре груди, поднялось что-то горячее и яростное, но Ольга не закричала, не стала размахивать аргументами, не бросилась доказывать очевидное. Она посмотрела матери в глаза и произнесла одно-единственное слово:
— Нет.
Марина Петровна побагровела.
— Что значит «нет»? Ты мне тут будешь отказывать?! Я тебя вырастила, выкормила, ночей не спала! А ты что? Всю жизнь нос воротила от семьи, только о себе думала! Хватит уже, Ольга, пора отработать свои косяки!
— Мои косяки? — Ольга смотрела на мать не мигая. — Какие именно, мам? Что я в двадцать лет сама себе учебу оплачивала? Что на машину четыре года откладывала, пока Алине вы свадьбу закатывали? Кто мне помогал первый взнос собрать? Кто?
Марина Петровна открыла было рот, но Ольга не дала ей вставить ни слова.
— Никто. Ни рубля. Все деньги шли Алине. Алиночке платье, Алиночке на курсы, Алиночке на свадьбу, Алиночке на ремонт. А Ольга сильная, Ольга сама справится. И я справилась. Сама выбралась, сама заработала, сама купила. Из нищеты вылезла без вашей помощи. А теперь, когда у меня наконец что-то есть, вы решили меня обратно на дно спихнуть?
— Как ты можешь такое говорить?! — взвизгнула мать. — У Алины ребенок! Ты обязана…
— Ну уж нет, мам. Запомни: я вам больше ни копейкой не помогу. Ни копейкой.
Алина вскочила с дивана, прижала к себе Темку, который от крика бросил свои машинки и испуганно таращился на взрослых.
— Оль, ну посмотри на него, — Алина развернула сына лицом к Ольге. — Посмотри, как мы тут живем. Ему негде играть, негде уроки делать будет. Это же твой племянник, тебе его не жалко?
Ольга посмотрела на Тему. Мальчик шмыгнул носом и уткнулся матери в бедро. Конечно, его жалко. Но жалость и вина — разные вещи, и Ольга больше не собиралась их путать.
— Алин, тебе двадцать пять лет. Устройся на работу, сними нормальную квартиру. Это не мои проблемы. Не мои.
— Ах не твои? — Марина Петровна шагнула к дочери. — Тогда и не приходи больше! Ты больше не часть этой семьи!
— Договорились, — кивнула Ольга и вышла из квартиры.
Вслед летело что-то про неблагодарность, про «попомнишь еще» и «на коленях приползешь». Ольга не оборачивалась. Спустилась по лестнице, вышла на улицу, дошла до машины и только там, за закрытыми дверями, позволила себе выдохнуть.
В тот же вечер Ольга заблокировала оба номера. Мать, Алину. Экран погас, и на кухне стало тихо.
Марина Петровна оказалась изобретательнее, чем Ольга ожидала. Через два дня позвонили с незнакомого номера, Ольга сняла трубку — и сразу узнала это «Оля, нам надо поговорить» с характерной обидой на второй гласной. Положила трубку. Потом был еще звонок, и еще, с разных номеров, от подруг матери, от соседки тети Любы, однажды даже с рабочего телефона поликлиники. Ольга перестала отвечать на незнакомые. Если по делу — перезвонят или напишут.
К декабрю все стихло. Ни звонков, ни сообщений, ни посланников с просьбами «ну хоть маме позвони, она же переживает». Тишина. Ольга привыкала к ней постепенно, как привыкают к новой квартире после переезда: сначала непривычно, слишком просторно, а потом понимаешь, что так и должно быть.
Субботнее утро в феврале началось как обычное. Ольга варила кофе, листала ленту новостей, прикидывала, не сходить ли вечером в кино. И между делом отметила дату. Четырнадцатое. День рождения мамы Пятьдесят восемь лет.
Раньше Ольга готовилась за неделю. Покупала торт в той самой кондитерской на Пролетарской, где мать любила эклеры. Выбирала подарок, всегда практичный, потому что Марина Петровна считала «красивые безделушки» пустой тратой денег. Приезжала с утра, накрывала стол, резала салаты, пока мать принимала гостей и жаловалась им, какая у нее неблагодарная старшая дочь.
Ольга допила кофе, вымыла чашку и поставила ее в сушилку.
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍, ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔️✨, ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇️⬇️⬇️ И ОБЯЗАТЕЛЬНО ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ РАССКАЗЫ 📖💫