Бенито Муссолини (1883—1945)
28 апреля — день расстрела основателя фашизма Бенито Муссолини (1883—1945). А его знаменитые русские друзья... Это, по совпадению, два известных большевика. Причём один из них — Лев Каменев — даже был какое-то время, в октябре-ноябре 1917 года, главой Советского государства, пусть совсем недолго, но зато — самым первым!
Тут впору только подивиться, как причудливо порой «тасуется колода», и судьба сводит и разводит самых разных людей... А вот второе русское знакомство, с женщиной, сыграло в биографии будущего дуче очень большую, а возможно, даже и решающую роль.
Но обо всём по порядку. Итак, Лев Борисович Каменев.
Лев Каменев (1883—1936)
Троцкист Александр Боярчиков (1902—1981) рассказывал о начале их дружеских отношений:
«Теперь нечасто встретишь в нашем обществе такого убеждённого и просвещённого борца за революцию, каким был Лев Борисович Каменев в начале своей жизни. Пламенный революционер, влюблённый в идеи равенства, свободы, братства, он всю свою жизнь стремился к этим идеалам. В 1905 году его мечты были расстреляны в Москве на баррикадах Красной Пресни. Он был вынужден совместно со многими другими русскими бежать в Италию. Тогдашняя Италия и Рим очаровали русского революционера прогрессивными идеями XX столетия и либеральной конституцией, которая давала право итальянскому народу на легальное существование в стране различных политических партий. Восхищённые свободой эмигранты из России включились в непривычный ритм жизни чужого государства и направили своё существование по новому руслу. Однажды в городском саду на митинге Лев Каменев случайно встретился со студентом столичного колледжа, пламенным оратором, Бенито Муссолини.
Юноши понравились друг другу и сошлись характерами. Их политическая дружба длилась много лет. Судьба не баловала их, им приходилось голодать, бедствовать, но без уныния несли они свой крест сподвижников всемирного социализма. Подключившись к агитации социалистических идей в рабочих и крестьянских массах, юноши нередко в непогоду ночевали в сельской местности под деревянным мостом или под густой кроной дерева. Так для Льва Каменева шли годы в повседневной пропаганде социалистических идей вдали от милой родины — России. Однажды его юный друг Бенито заявил, что он до боли в сердце любит свою родину Италию и не желает больше оставаться социалистом-интернационалистом... В начале Первой мировой войны многие социалисты европейских стран ушли из Социнтерна и примкнули к национальному социализму. Среди них был и Бенито Муссолини. Политические взгляды Муссолини и Каменева разошлись тогда диаметрально, и они расстались».
Надо сказать, что это изрядно романтизированный рассказ. Автор явно идеализиpует и приукрашивает и почитаемого им Каменева (с которым сам был лично знаком), и даже его бывшего друга Муссолини. Якобы Муссолини диаметрально поменял свои политические взгляды из «любви к родине до боли в сердце». :) Как говорится, «нэ так всё было, совсем нэ так». :) Тем не менее зерно истины в рассказе Боярчикова всё-таки имеется: молодые люди действительно были знакомы и, вполне вероятно, поддерживали товарищеские отношения, пока Муссолини был социалистом.
Муссолини на конной прогулке
1922. В кабинете Ф.Э. Дзержинского. Слева направо: Енукидзе, Каменев, Аванесов, Дзержинский, Смидович и Рыков
Но знакомство двух молодых людей на этом не закончилось. Оно имело и продолжение. В ноябре 1926 года Лев Каменев был назначен полпредом СССР в Италии. Эта должность — посол в фашистской стране — воспринималась как своеобразное «наказание» для лидера оппозиции, потерпевшей неудачу на XIV партийном съезде ВКП(б). Послом в Италии Каменев оставался чуть более года — до 7 января 1928 года. Он смог вблизи увидеть порядки, установленные в стране его бывшим приятелем.
1934. Штаб-квартира Муссолини и Итальянской фашистской партии, Рим
Боярчиков продолжал: «В своей последней встрече с нами на Петровке осенью 1926 года Каменев признался, что после неудачи нашей оппозиции на XIV партийном съезде Сталин в виде наказания послал Льва Каменева нашим посланником в фашистскую Италию. В те годы, как известно, в Италии к власти уже пришёл фашизм, а его политическим вождем был Бенито Муссолини, друг Каменева прежних лет.
Каменев и Муссолини встретились во Дворце правительства Италии. Они обнялись по-старинному и долго так стояли, вспоминая своё прошлое. Они заметили, что оба сильно поседели. Как близкие товарищи в недавнем прошлом, они взволнованно ходили по большому кабинету и говорили о годах своей юности. Когда волнение улеглось, они уселись в кресла и продолжили свой разговор о будущем всего человечества. С жестокой откровенностью Муссолини говорил о коммунизме и фашизме: «Наши с тобой дороги разошлись, однако нас объединяет общий принцип — демократический централизм. Его выдумал не Ленин и не Маркс, а итальянский иезуит Лойолла. С помощью этого принципа мы с вами, коммунистами, создадим новую структуру общества. У нас, как и у вас, господствуют одни и те же средства в достижении цели, правда, цели у нас разные...»
1927. Лидеры объединённой оппозиции в ВКП(б) Лев Троцкий, Лев Каменев, Григорий Зиновьев с друзьями. Москва
Бенито Муссолини приводил примеры и сравнения. В борьбе с противником, он утверждал, возможны насилие, измена, вероломство... Их беседа затянулась до полуночи. Прощаясь с Каменевым, Муссолини дал ему особый пропуск на заводы, фабрики, в фашистские парторганизации и профсоюзы в целях изучения их методов господства над людьми и страной.
Александр Боярчиков (1902—1981)
Два с лишним месяца Лев Каменев ходил и ездил по Италии, изучая фашистскую действительность. Партийные организации фашистов сверху донизу были сколочены по принципу демократического централизма, похожего на крепостничество и рабство в древности. Снизу доверху вся партия повиновалась высшему партийному вождю. Парламент у фашистов состоял из членов правящей фашистской партии и нескольких беспартийных итальянцев (богачей, артистов, известных всей стране учёных и писателей). Фашистская партия Италии была единственной руководящей силой в государстве, слившейся в один кулак с верховной властью в государстве.
В стране царили террор и демагогия. Фашизм в Италии монополизировал рабочее движение. Все забастовки в государстве считались уголовным преступлением. Все профсоюзы окончательно утратили свою независимость, которую имели при королевском правлении, и превратились в государственные организации. Выборность в партийных, профсоюзных и общественных организациях являлась неприкрашенным обманом итальянского народа. Настоящей выборности не было. Списки кандидатов на различные посты не предлагались снизу, а посылались сверху, что представляло собой скрытую форму назначения.
Внутреннее сходство итальянского фашизма с политической системой большевизма было удивительно бесспорным. Однако это сходство было не идейное, а структурное... Наша цель — интернациональная коммуна всего мира, созданная организационно на основе свободной демократии. Все мы искренне стремимся к этой цели с помощью всемирной революции, способной уничтожить на земле все лжеидеи, породившие причины рабства и насилия людей...»
1940. Дуче на обложке журнала «La Domenica del Corriere»
Тут опять надо сделать ремарку: то ли Муссолини, то ли Каменев, то ли сам Боярчиков совершенно не к месту использовали словечко «демократический». Бесспорно, итальянское фашистское государство было построено на централизме, вот только без этого явно излишнего прилагательного...
Сохранилось любопытное свидетельство другого оппозиционера-троцкиста, Ивана Врачёва, прожившего почти столетие (1898—1997), которое записал с его слов А.А. Василивецкий 5 февраля 1989 года. Из него видно, что кое-какие из рассуждений Муссолини, похоже, запали Льву Борисовичу в память.
«В один из приездов в СССР Каменева навестил недавний участник левой оппозиции И.Я. Врачёв... Каменев тогда ещё жил в Кремле. Он начал свой рассказ с заявления: «Недавно фашистская партия в Италии разработала новый устав и первым пунктом записала, что во главе партии стоит дуче. Какая ясность! И нам это надо записать о Сталине».
Иван Яковлевич Врачев (1898—1997)
Однако в ВКП(б) подобные идеи не проходили, и особенно — когда их высказывал старый оппозиционер Каменев... В феврале 1934 года, произнося речь на XVII съезде партии, Каменев попытался выступить в подобном духе, назвав текущую эпоху «эпохой Сталина». Но это моментально вызвало открытое недовольство всего зала и критические выкрики в адрес Каменева с мест, хотя до этого его долго слушали молча. Он сказал:
— И — последнее — помнить и никогда не упускать из сознания, что та эпоха, в которую мы живём... войдёт в историю — это несомненно — как эпоха Сталина, так же как предшествующая эпоха вошла в историю под именем эпохи Ленина, и что на каждом из нас, особенно на нас, лежит обязанность всеми мерами, всеми силами, всей энергией противодействовать малейшему колебанию этого авторитета, малейшим попыткам в какой бы то ни было степени подорвать этот авторитет. (Голоса: «Регламент соблюдать надо».)
А в «Кратком курсе истории ВКП(б)» об этой речи позднее говорилось: «На XVII съезде выступили также троцкисты — Зиновьев и Каменев, бичуя себя сверх меры за свои ошибки и славословя партию — тоже сверх меры — за её достижения. Но съезд не мог не видеть, что как тошнотворное самобичевание, так и слащаво-приторное восхваление партии представляют обратную сторону нечистой и неспокойной совести этих господ».
В могилу спустя два с половиной года после этой речи, в 1936 году, Лев Борисович сошёл с ярлыком «агента фашизма». Правда, не итальянского, а германского. Что отражено, например, на этой карикатуре, где Троцкий, Каменев и Зиновьев красуются с нацистскими повязками на руках:
Константин Ротов (1902—1959). 1936. «Общая платформа». Фрагмент
Что, конечно, было несправедливо. Хотя, если вдуматься в восторженные слова Льва Борисовича про пункт устава фашистской партии, то может возникнуть и некоторое сомнение... :)
А теперь перейдём к другому русскому знакомцу, вернее, знакомой Бенито Муссолини. Причём знакомство с ней сыграло, возможно, определяющую роль в его биографии.
Это русская и итальянская революционерка Анжелика Балабанова (1878–1965), которая в трудный момент помогла молодому Бенито и, может быть, тем самым определила его дальнейшую судьбу. Это странное знакомство началось в марте 1904 года. Об этом рассказала сама Балабанова в книге мемуаров.
Анжелика Балабанова (1878–1965)
Они познакомились на митинге в честь годовщины Парижской Коммуны в Лозанне. Выступая с трибуны, Балабанова заметила в толпе слушателей молодого человека, неряшливая одежда и нервное поведение которого бросались в глаза. «Аудитории, где преобладали эмигранты, всегда состояли из бедно одетых людей, но этот человек был не просто беден, но чрезвычайно грязен. Я никогда не видела человека, который выглядел бы столь жалким. Несмотря на массивную челюсть, горечь и беспокойство в чёрных глазах, он производил впечатление исключительно робкого человека». Она спросила о нём товарищей, и получила ответ: «Он спит под мостом… На родине он, кажется, был школьным учителем, но говорят, что он слишком пил, заболел ужасной болезнью и то и дело попадал в передряги. Он утверждает, что он социалист, но, похоже, мало знает о социализме и больше похож на анархиста. Но он сильно нуждается». Движимая сочувствием, Балабанова подошла к юноше и спросила:
– Могу я что-нибудь для вас сделать? Я слышала, что у вас нет работы.
«Когда он ответил мне, его голос был почти истеричным, и он не поднял глаз.
– Для меня ничего нельзя сделать. Я болен, я не могу работать или делать какие-то усилия…
– Как вас зовут, товарищ?
– Бенито Муссолини».
Примерно так выглядел молодой социалист Бенито Муссолини в момент знакомства с социалисткой из России Анжеликой Балабановой. На этом полицейском фото он был заснят в 1903 году, а их первая встреча состоялась годом позже
«Едва ли я могла себе представить в тот вечер, что начинаю общение, которое десять лет спустя приведет к таким горьким последствиям, что отчасти благодаря моей помощи и сочувствию жалкий бродяга после того собрания в Лозанне встанет во главе движения, которому я отдала свою жизнь, и что он окажется виновным в самом позорном предательстве нашего времени. Но никто не мог бы увидеть в этом смущённом, нервном двадцатилетнем юнце человека, который правит Италией сегодня.» (Мемуары Балабановой писались в конце 30-х годов).
«Он ненавидел социальные привилегии, но быть пролетарием не хотел. Его мать была школьной учительницей, и он сам недолгое время преподавал в начальных классах в Италии. По этим причинам он считал себя интеллигентом, лидером, а контраст между его представлением о себе и унижениями повседневной жизни зародил в нём преувеличенную жалость к себе и острое чувство несправедливости жизни по отношению к нему».
«Его ненависть к угнетению не была той безликой ненавистью к системе, которую разделяли все революционеры. Она возникла из его личного чувства униженности и неудовлетворенности, из его страсти к самоутверждению и из решимости взять личный реванш. Я стала понимать эти вещи. Постепенно, конечно».
«Если Муссолини когда-либо и был искренен с кем-либо, то, полагаю, этим кем-то была я. Он очень много рассказывал о себе, о своем горьком детстве (хотя, когда он рассказывал о нем, мне оно показалось гораздо менее суровым, чем у большинства итальянских рабочих), о страданиях и лишениях, которые ему пришлось вынести с тех пор, как он бежал из Италии, спасаясь от военной службы… На протяжении всего нашего общения меня связывало с ним понимание того, что я единственный человек, с которым он был абсолютно самим собой, с которым он не напрягался, потому что ему не нужно было лгать».
«Однажды… он указал на общественный парк, мимо которого мы проходили, и рассказал такой эпизод:
– Когда я приехал сюда, я жил в величайшей нищете. Товарищи, которые могли бы помочь мне, были далеко или сидели без работы. Однажды я проходил мимо этого парка и был такой несчастный от голода, что думал, что не проживу и дня. Я увидел двух англичанок, которые сидели на скамейке и обедали – хлеб, сыр, яйца! Я не смог сдержаться. Я бросился на одну из старых ведьм и вырвал еду из её рук. Если бы они оказали хоть малейшее сопротивление, я бы задушил их – задушил бы, заметьте…
Он добавил грубое слово. Потом остановился и начал смеяться, засунув руки в карманы. Всё его тело раскачивалось.
– Вам не кажется, что было бы лучше, если бы я убил этих паразиток? Почему не приходит час реванша?
Я обратила его внимание на то, что убийство двух женщин не решило бы проблему голода среди людей. Но его не заботил голод как социальная проблема. Он рассуждал, исходя из удовлетворения своих собственных нужд – пища и месть».
«Когда я вернулась в Лозанну, я обнаружила, что теперь он часто выступает от имени радикалов на тему антиклерикализма и антимилитаризма… Он постепенно становился ярким уличным оратором на эти темы. Вскоре после этого он опубликовал свою первую брошюру «Бога нет» за счет своих друзей-радикалов. Предисловие к брошюре заканчивалось заявлением: «Верующие, Антихрист родился!»».
«Пока мы ждали отплытия парохода, он махнул рукой в сторону ресторанов и гостиниц, расположенных вдоль набережной:
– Посмотрите! Люди едят, пьют, наслаждаются жизнью. А я буду плыть третьим классом, есть жалкую, дешёвую еду. Porca Madonna, как я ненавижу богатых! Почему я должен страдать от этой несправедливости? Как долго мы должны ждать?
Я вспомнила его рассказ о двух англичанках в Лозанне».
«За всю свою политическую жизнь я никогда не встречала человека, который так постоянно взывал к моему сочувствию, как Муссолини…
– Чего вы боитесь? – спросила я его однажды поздно вечером, когда мы шли домой по пустынным улицам.
– Боюсь? – повторил он, останавливаясь и глядя вокруг глазами, которые, казалось, были полны ужаса. – Я боюсь деревьев, собак, неба, а также собственной тени. Да, своей собственной тени! – В этом месте он, казалось, взял себя в руки, пожал плечами и сардонически засмеялся. – Я боюсь всего, всех – и себя самого!»
«Иногда он говорил мне о своем намерении написать что-нибудь гораздо более «ужасное», от чего волосы встанут дыбом, чем короткие рассказы Эдгара Алана По.
«Когда я впервые прочитал Эдгара По в библиотеках Тренто и Лозанны, – говорил он, – я думал, что тут же сойду с ума, так я испугался. Я никогда не стал бы читать его на ночь. Ужас!» И он опять останавливался, добавляя после паузы: «Я тоже начал писать в такой же манере, но мой сборник рассказов будет называться «Извращение».
«Знаете, – и это заключение он повторял так часто, что оно стало лейтмотивом, – а ведь я ненормальный. В какой сумасшедший дом меня заберут, когда я совсем свихнусь, я не знаю, но я псих». И он саркастически смеялся.
«Ну, конечно, вы сумасшедший, – обычно отвечала я. – Но оставьте в покое Эдгара По, и хватит постоянно болтать о своем безумии. Вы просто хвастаете им. Это что, так интересно?»
«Он стремился добиться известности любого рода. Ему доставляло удовольствие все, что привлекало к нему внимание. Даже пренебрежительные замечания делали его счастливым: ведь это означало, что его заметили как личность.
Когда движение футуристов, возглавляемое Маринетти, уже произвело международный фурор, Муссолини как-то рассказал мне о своём впечатлении:
– Как только Маринетти появился на сцене, чтобы прочесть лекцию, вся публика начала кричать, свистеть и бросать в него гнилые помидоры. Разве это не здорово? Как я ему завидую! Хотел бы я быть на его месте!»
«Каждый день около четырех часов пополудни Муссолини ходил к врачу. И хотя он был чрезвычайно скрытным в отношениях с большинством своих товарищей, тут он использовал всякую возможность поговорить о своем недуге. Это был один из способов привлечь к себе внимание и добиться сочувствия…
Сердясь на такой способ привлечения к себе внимания, я однажды прервала его в присутствии нескольких посетителей.
– Зачем повторять всегда одно и то же? – спросила я его. – Даже если тема была бы интересной, это стало бы однообразным. Вы не можете пойти к какому-нибудь специалисту и покончить с этим?
– Вы правы, – сказал он. – Я схожу к специалисту.
Анжелика Балабанова в 1914 году
На следующий день, приблизительно в шесть часов вечера, мое внимание привлекло что-то необычное: перед дверью редакции газеты «Аванти» остановилась машина. Человеком, который вышел из нее и вошел в редакцию, был Муссолини, но я едва узнала его. Казалось, он стал старым и согнутым. Он дрожал, его лицо было бледно, а глаза полны ужаса. Каждое слово, которое он произносил, казалось, причиняет ему невыносимую боль. Он плюхнулся в кресло, закрыл лицо ладонями и начал рыдать. И хотя я была привычной к его истерическим вспышкам, я поняла, что на этот раз здесь что-то другое, нежели обычный нервный припадок.
– Что с вами? – спросила я. – Почему вы плачете?
Он поднял голову и посмотрел на меня с выражением ужаса на лице.
– Разве вы не чувствуете, не ощущаете запах? – простонал он. – Вы не чувствуете запах антисептика?
– Антисептика?
– Да. И вообразите, этот проклятый доктор взял у меня кровь. Прежде чем сделать это, он использовал антисептик. Теперь я ощущаю его везде, везде! Он преследует меня!
Я пыталась успокоить его, уверяя, что скоро он избавится от неприятного ощущения, и посоветовала ему пойти домой на ужин.
– Я боюсь этого запаха, – продолжал он. – Я боюсь всего».
«В течение последующих нескольких дней незадолго до четырёх часов пополудни он начинал стонать и закрывать лицо руками.
– Теперь-то что случилось? – спрашивала я.
– Неужели вы не ощущаете этот запах, запах дезинфицирующего средства? – вскрикивал тогда он. – Посмотрите! Сейчас четыре часа.
В конце концов я стала прибегать к уловке, переводя стрелки часов вперёд. Когда он начинал свои стенания, я обычно ему говорила:
– Посмотрите на часы. Четыре часа уже прошли. Сейчас почти пять.
Он немедленно поднимал голову, и его глаза сияли от облегчения и радости.
– Если это так, я готов к работе, – говорил он. – Вы не позволите мне выпить чашечку чая?»
Исаак Бродский (1883/1884–1939) «Анжелика Балабанова (Россия) – делегат II конгресса Коммунистического Интернационала». Рисунок с натуры. 1920
Балабанова рассказывает и о том, как Муссолини перешёл на другую сторону баррикады. Любопытно, что и в этот момент, несмотря на очевидную измену, её не покинуло сочувствие к нему.
«Настала моя очередь выступить.
– Я заявляю вам, что вы предаете свой класс и партию, которая спасла вас от моральной и физической нищеты. Вы предаете веру, которая сделала из вас человека и революционера, которая дала вам достоинство и идеалы.
Он по-прежнему не смотрел на нас.
– Товарищи, – продолжала я, – прежде чем мы расстанемся, я бы хотела выделить Муссолини временное пособие. Пока он найдёт себе какое-то другое занятие, мы должны обеспечить его семью.
Тогда он в первый раз заговорил.
– Мне не нужно ваше пособие, – сердито прервал он меня. – Я найду работу каменщика. Пять франков в день мне достаточно. В одном вы можете быть уверены. Я никогда не скажу и не напишу ни одного слова против партии. Скорее я сломаю свою ручку и отрежу себе язык. Какие бы действия вы ни предприняли, я останусь верным социализму. Вы можете лишить меня членского билета, но вы никогда не сможете вырвать социализм из моего сердца – он слишком глубоко там укоренился.
Когда он произносил эти слова, в его кармане лежал контракт на кругленькую сумму, с помощью которой он основал свою собственную газету Il Popolo d' Italia [«Народ Италии»], со страниц которой он в самых резких выражениях стал нападать на свою бывшую партию».
«Газеты ещё публиковали заметки об этой сцене, когда появилась новая газета Муссолини. Под броским заголовком были набраны два лозунга: «У того, у кого есть сталь, у того есть хлеб» (цитата из Бланки) и наполеоновский – «Революция – это идея, которая находит штыки».
В одном из первых выпусков этой газеты была напечатана карикатура, изображающая человека, топчущего красное знамя. Оригинал этой карикатуры позднее был помещён на обозрение в витрине ателье самого модного портного в Милане.
Дуче в облике респектабельного буржуа. Парнишка пришёл к успеху! :)
Всем было известно, когда появилась Il Popolo d'ltalia, что «обращение Муссолини в другую веру» имело под собой финансовую основу. В Италии вообще все поняли, что деньги поступили от союзников и итальянских промышленников. Вопрос, который часто можно было услышать в то время, был: «Кто заплатил?»».
На этом эпизоде рассказ Анжелики Балабановой о судьбе будущего фашистского дуче обрывается...
Балабанова, конечно, проявила поистине кротовью слепоту, когда ещё в том молодом пареньке, которому она так сочувствовала, не разглядела самого натурального фашиста... И ровным счётом ничего удивительного в его последующем превращении не было. Да и было ли оно, какое-то превращение по сравнению с тем, что она описала?..
Дуче в своём кабинете
Известие о казни Бенито Муссолини в 1945 году она встретила в кругу итальянских социалистов, которые ликовали от полученной новости. На её глазах, говорят, были слёзы, которые, конечно, приняли за слёзы радости. Но скорее всего, Балабанова вспомнила нищего паренька в грязной одежде, которому она посочувствовала на митинге 41 год тому назад. И тем самым невольно, сама того не желая, подтолкнула его навстречу его судьбе…
1962. Анжелика Балабанова с премьер-министром Израиля Давидом Бен-Гурионом (1886–1973), Тель-Авив