Когда большая семья едет на море в полном составе, отдых сразу превращается в экспедицию: дети теряются, дед спорит с жизнью, рынок проверяет всех на прочность, а зять внезапно понимает, что самый надёжный человек в отпуске - это тёща. Особенно если она уже всё предусмотрела, всех пересчитала и заранее знает, кто, где и что обязательно забудет. Тёплая, смешная история о семейном отдыхе, где любовь чаще всего прячется не в громких словах, а в запасной панаме, свечах на случай отключения света и контейнере с котлетами.
Глава 1. Если бы ставили памятник тёще
Если бы кто-нибудь однажды решил поставить памятник семейному отдыху на юге, то на постаменте должна была бы стоять не девушка с веслом, не бронзовый дельфин и даже не мужчина в шортах с арбузом под мышкой. На постаменте должна была бы стоять моя тёща. В панаме. С хозяйственной сумкой. С выражением лица: «Я же говорила, без второго полотенца вы заплачете». И с надписью на табличке: «Валентина Аркадьевна. Предусмотрела всё. Даже то, что остальные пока не совершили».
Потому что хороший отдых большой семьи – это не когда море рядом и абрикосы дешёвые. Это когда среди вас есть человек, который:
• знает, где купить настоящий домашний творог, а где вам подсунут городской позор;
• заранее понимает, что младший ребёнок сядет на медузу, средний потеряет тапок, зять забудет документы, а дед полезет спорить с соседом о способах полива помидоров;
• и успевает не только всё это предсказать, но ещё и разложить по пакетам.
У нас семья была такая, что если все собирались вместе, казалось, будто к отпуску готовится не одна фамилия, а маленькое село с претензией на автономию. Во главе – прадед Егор Тимофеевич. Ему было восемьдесят шесть, он носил кепку с облезлым козырьком, рубаху в мелкую клетку и не признавал слово «стресс», потому что, по его мнению, «стресс – это когда корова зимой телится, а остальное баловство». Его дочь – моя тёща Валентина Аркадьевна. Женщина такой природной мощи, что, если бы ей в молодости дали сельсовет, колхоз и два района впридачу, она бы за три месяца навела там порядок, посадила георгины и заставила всех уважать режим полива. Потом моя жена Нина – человек мягкий, умный и способный одной улыбкой гасить конфликт между мной и её матерью, что, поверьте, требует таланта выше среднего. Потом я – Пётр. Зять. Муж. Отец. Формально взрослый человек. Фактически в присутствии тёщи – постоянная ошибка, которую она из уважения к дочери пока не исправила.
Потом наши дети. Старший Матвей, двенадцати лет, с вечным интересом к чужим сараям, крышам, лодкам и всему, куда нормальные люди не лазают. Средняя Варя, девяти лет, любительница ракушек, собак, кошек, гусей, чужих младенцев и любого предмета, который нельзя гладить, но очень хочется. И младший Костик, пяти лет, круглое существо с липкими руками, невинными глазами и врождённой способностью за две минуты превратить порядок в исторический материал. Ещё с нами ехала баба Зоя – двоюродная сестра прадеда, точнее, троюродная, а может, вообще какая-то пятиюродная, но в больших семьях степени родства давно уже не считаются. Если человек знает, кто у вас в детстве падал в колодец, а кто женился на продавщице из райцентра, значит, это родственник. И ещё Лерка – племянница Нины, студентка с художественного факультета, которая ехала «собирать фактуры, этнические типажи и атмосферу». Через два дня она уже называла всё это «родственным хаосом в южной жаре», но деваться было некуда.
Самое удивительное, что идея общего отдыха принадлежала не тёще. Идея принадлежала мне. Именно я в феврале, когда за окном был грязный снег, а дома села батарея в пульте, сказал:
– А хорошо бы всем летом махнуть к морю. Большой семьёй. Снять домик, виноград над двором, чай по вечерам, дети босиком, старики на лавочке. Душевно.
Нина тогда посмотрела на меня с тем выражением, с каким люди смотрят на доброго, но недальновидного человека.
– Петя, – сказала она осторожно, – если мы поедем всей семьёй, это будет не «душевно». Это будет мероприятие.
– Почему сразу мероприятие? – обиделся я. – Мы же родные люди.
Из кухни тогда донёсся голос тёщи:
– Потому что у родных людей без организации один в море уйдёт, второй без шляпы обгорит, третий купит чебурек и отравится, а потом все будут страдать коллективно.
Я засмеялся:
– Валентина Аркадьевна, ну мы же не дети.
Она вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, посмотрела на меня и сказала:
– Конечно, не дети. Дети хоть слушаются иногда.
На этом месте мне следовало насторожиться. Но я, как многие зятья, перепутал бодрый энтузиазм с собственной управляемостью ситуацией. Через неделю тёща уже нашла домик «у хороших людей». Ещё через три дня у неё был список вещей. Ещё через два – список лекарств. К концу месяца – список продуктов «на дорогу и на первые сутки, пока вы там раскрутитесь». А за полтора месяца до отъезда она позвонила мне на работу и сказала:
– Пётр, купальник ты, конечно, сам себе не выберешь, но плавки хоть не порванные возьми.
Я тогда понял, что отпуском теперь занимается государство. Просто государство у нас носило имя Валентина Аркадьевна и пахло укропом.
Глава 2. Котлеты над тапками не ставят
Домик нашёлся в посёлке Голубая Балка. Название было красивое. На фотографиях – вообще прелесть: белёные стены, сливовое дерево во дворе, виноградная тень, летняя кухня, до моря «десять минут неторопливым шагом».
– Неторопливым чьим? – спросил я.
– Нормальным, – отрезала тёща.
Это должно было насторожить меня ещё сильнее. Потому что у Валентины Аркадьевны «нормально» – это когда человек идёт уверенно, не вертится, не покупает по дороге ерунду, не останавливается смотреть на котят и не спорит с жизнью.
В день отъезда наш двор напоминал сборы гастролирующего хора. Чемоданы, сумки, пакеты, банки, три корзины с едой, детское ведёрко, два зонта, складные стульчики, пледы, круг в форме арбуза, пакет с пакетами, тазик «на всякий случай» и загадочная картонная коробка, которую тёща не выпускала из рук.
– А это что? – спросил я.
– Это, Пётр, стратегический резерв.
– А конкретнее?
– Узнаешь по ситуации.
Мой тесть, царствие ему небесное, если и был в жизни по-настоящему мудрым человеком, то именно потому, что при Валентине Аркадьевне лишних вопросов не задавал. Я, к сожалению, иногда забывал об этом наследии.
До вокзала нас везли в два захода. Сосед Васька на своей «Газели» помогал грузить. Прадед Егор Тимофеевич стоял у калитки, опираясь на палку, и руководил всем так, будто, кроме него, никто не понимал, где у сумки низ.
– Нет, не так ставь. Тот пакет не мните. Это с яйцами. Это с котлетами. Это с тапками. Котлеты над тапками не ставят. Вы что, дети асфальта?
Тёща не спорила. Она только говорила:
– Папа, вы не волнуйтесь. Я всё учла.
– Ты, Валя, учла, я вижу. Но зять-то не учёл.
– А я что? – возмутился я.
– А то, – сказал прадед. – У тебя лицо человека, который в последний момент вспомнит, что телефон заряжать нечем.
Я полез в карман. Зарядки действительно не было. Тёща молча протянула мне из своей сумки две: обычную и ещё какую-то запасную.
– Спасибо, – буркнул я.
– Не за что. Я же не вчера тебя изучаю.
На вокзале выяснилось, что наш поезд задерживается. Обычные люди в такой ситуации начинают нервничать, ходить кругами и покупать детям всё подряд, от кукурузы до пластмассового крокодила. Но Валентина Аркадьевна была не обычный человек. Она расстелила на лавке чистую пелёнку для младшего. Достала воду, пирожки, влажные салфетки. Рассадила стариков в тень. Поручила мне стоять у табло, Нине – считать детей каждые пять минут, Лерке – следить, чтобы Варя не ушла за котёнком. А сама с таким видом пошла к дежурной по вокзалу, будто не она сейчас уточняет номер пути, а сама железная дорога перед ней отчёт сдаёт. Через десять минут она уже вернулась с полным пониманием:
– Поезд опаздывает на тридцать семь минут. Подадут на третий путь. Вагоны с головы, наш восьмой. Идти лучше через дальний переход, ближний забит. Проводница строгая, но если нормально разговаривать, пустит раньше.
– Откуда ты всё это узнала? – спросила Нина.
– Люди языком не только суп пробуют, – ответила тёща.
Когда поезд всё-таки подошёл, я впервые в жизни увидел, как толпа может расступаться перед одной женщиной с сумкой и выражением лица «не мешайте организованным людям».
– Матвей, взял Варю за руку. Костик у меня. Пётр, чемодан вертикально. Папа, не геройствуйте. Лера, не зевай. Зоя, ваш пакет сейчас упадёт, держите снизу.
Проводница и правда была строгая, в форменной блузке и с таким лицом, будто все пассажиры заранее лично её обидели. Но тёща сказала ей:
– Девушка, у нас двое старших, трое детей и один зять, который старается, но не всегда своевременно. Нам бы пройти без давки.
Проводница фыркнула, глянула на наш состав и вдруг смягчилась:
– Проходите, мама. Только быстро.
– Спасибо, дорогая. И вам терпения.
Я полез наверх укладывать чемоданы и думал о том, что у некоторых людей есть не паспорт, а внутренняя государственная сила.
Глава 3. Ночь в поезде и десять минут неторопливым шагом
Ночь в поезде прошла так, как и должна проходить ночь в поезде большой семьи: кто-то храпел, кто-то шуршал пакетами, кто-то искал тапок, кто-то хотел пить, Костик в три ночи спросил, скоро ли уже море, а прадед в пять утра внезапно решил, что пора всем вставать, потому что «лежать – не работать». Но и тут тёща была на высоте. У неё был чай в термосе, яйца, огурцы, сухие полотенца, пластыри, соль «на случай, если мутит», пакетики сахара, шариковая ручка, ножик, таблетки от головы, живота, давления и неоправданных надежд. Когда у соседки по купе пропала булавка, тёща дала ей булавку. Когда у мальчика из соседнего отсека отклеилась подошва на сандалии, тёща достала клей. Когда проводница уронила журнал и пожаловалась на спину, тёща достала мазь. Я лежал, смотрел на это всё и понимал: если вдруг поезд остановится в степи на три дня, выживет не тот, кто сильнее, а тот, кто держится ближе к Валентине Аркадьевне.
В Голубую Балку мы прибыли под вечер. Вокзал там был такой маленький, что если двое с арбузами встанут рядом, третий уже вынужден выходить на улицу. Воздух пах нагретой пылью, спелой травой, шашлыком и морем, которого пока не видно, но оно уже где-то рядом. Над дорогой трещали цикады. У остановки продавали персики, кукурузу, веник лаванды и детские круги кислотных цветов. Хозяйка домика встретила нас у калитки. Её звали Марфа Петровна. Она была сухая, загорелая, с руками цвета ореховой скорлупы и таким голосом, будто могла перекричать бурю, козу и двух спорящих мужиков.
– Заходьте, заходьте, – сказала она. – Валя, ну наконец-то!
Обнялись они с моей тёщей так, будто сто лет вместе солили помидоры под бомбёжкой. Потом Марфа Петровна оглядела нас и произнесла:
– Ого. Так вы не шутковали. Вас и правда много.
– Это ещё не все, – гордо сказала тёща. – Остальные не смогли.
Марфа Петровна перекрестилась:
– И слава богу.
Домик был именно такой, каким и должен быть домик на юге, если его держит толковая хозяйка, а не городской мечтатель. Белёные стены, зелёные ставни. Во дворе – виноградник на натянутой сетке, под ним стол, лавки и старый таз, в котором охлаждали арбузы. Слева летняя кухня, где уже чем-то пахло жареным. Справа – душ с бочкой наверху. У сарая лениво лежала собака Жужа, которая выглядела так, будто лично помнит ещё советских отдыхающих.
– Туалет в конце двора, – объявила Марфа Петровна. – Не пугайтесь, чисто. Вода по расписанию, но я накопила. Свет иногда мигает. Виноград рвать можно, только с верхних веток не тяните, они нежные. Помидоры на грядке не трогать, то семенные. Абрикосы, что упали – ваши. Куры чужие, не кормить, а то потом не уйдут.
– Прекрасно, – сказала тёща. – Нам подходит.
Я уже хотел спросить, где кондиционер и насколько близко море, но Нина посмотрела на меня так, что я вовремя понял: счастье любит тишину, а южный быт – особенно.
Первые полчаса ушли на заселение. Детей распределяли по кроватям. Старики выбирали, где сквозняк меньше. Лерка фотографировала облезлый рукомойник и говорила, что «это подлинная среда». Марфа Петровна принесла нам миску черешни и кувшин компота. А Валентина Аркадьевна уже проверяла матрасы, замки, тазы, крючки, занавески и количество кружек.
– Мам, расслабься, – сказала Нина. – Мы же отдыхать приехали.
– Вот именно, – ответила тёща. – Поэтому сначала нужно понять, что тут у людей с бытом.
Я вышел за калитку, вдохнул жаркий воздух и увидел в конце улицы полоску света между домами.
– Это море? – спросил я у проходившего мальчишки на велосипеде.
– Оно, – ответил он. – Только вниз, потом вправо, потом через ларёк, потом по лестнице. Но если с детьми, то лучше влево и по пологому.
Тут же рядом возникла тёща:
– Слышал? Я так и думала. Значит, с детьми ходим по пологому.
– Я только спросил, – сказал я.
– Вот и хорошо, что спросил при мне.
Ужин в первый вечер был отдельной поэмой. На столе появились жареные кабачки с чесноком, молодая картошка с укропом, курица в духовке, помидоры, которые пахли помидорами, а не холодильником, огурцы, брынза, лаваш, компот из алычи и миска абрикосов, от которых Костик сразу стал похож на человека, совершившего сладкое преступление. Марфа Петровна села рядом, обмахиваясь газетой, и спросила:
– Ну, как дорога?
– Терпимо, – сказал я.
– Это потому что с Валей, – заметила хозяйка. – Я её знаю. Она и в молодости такая была. Все ещё в клуб собираются, а она уже знает, кто вечером простынет, кто каблук сломает и кто с кем поссорится.
– Да что ты выдумываешь, Марфа, – строго сказала тёща, но даже ей было приятно.
Прадед Егор Тимофеевич попробовал картошку, кивнул и вынес вердикт:
– Есть можно.
Для него это была высшая форма похвалы.
Потом мы долго сидели под виноградом. Во дворе теплело медленно, как в деревне всегда теплеет к ночи. Из-за заборов пахло дымком, травой и чем-то печёным. Где-то далеко лаяли собаки. С улицы тянуло морем. Варя засыпала, положив голову Нине на колени. Матвей ещё бодрился, но уже клевал носом. Костик ел абрикос и не понимал, почему ему нельзя спать прямо за столом. И тут тёща сказала:
– Завтра встаём рано. На пляж идём к восьми.
– Зачем к восьми? – простонал я. – Мы же на отдыхе.
– Потому что в десять там уже ногой некуда ступить.
– Можно же поспать.
– Поспишь в поезде обратно.
– Валентина Аркадьевна, – сказал я дипломатично, – может, хотя бы первый день без строевой подготовки?
Она посмотрела на меня почти ласково:
– Пётр, хороший отдых – это когда приятно. А приятно бывает только после организации.
Продолжение: в следующей части – первый день на море, который начался с петуха в четыре сорок пять, моя гениальная идея устроить «день без плана», дети ели песок, Нина вернулась с рынка как после набега, а тёща только спросила: «Ну как самоуправление?» Не уходите далеко!