Ира сидела на кухне, вязала свой бесконечный носок. Спицы тикали, как метроном. Она не поднимала глаз, но губы чуть дрогнули – от улыбки или в попытке что-то сказать.
– Готово, – сказал я. – Всё как они хотели.
– Ты уверен?
– Абсолютно.
Я действительно был уверен. Впервые за три года.
-----
Мы купили этот домишко случайно. Я тогда как раз получил премию, Ира вздохнула: «Хоть бы куда-то уехать на выходные, где нет её голоса». «Её» – это тёти Вали. Которая считала своим долгом звонить каждую субботу в восемь утра и спрашивать, не пора ли нам поменять обои в прихожей.
Дом нашёлся быстро. Деревня недалеко от города, до реки рукой подать, лес за огородом. Самим, правда, пришлось всё делать: полы перестилать, крышу перекрывать, котёл покупать. Я почти три месяца ездил туда каждые выходные, Ира помогала как могла – шпаклевала стены, красила рамы, выдирала лопухи из грядок.
Пахло там сосной и сушёной мятой, которую Ира развесила под крышей. Вечером мы включали лампу с зелёным абажуром – её Ира привезла из маминой квартиры после того, как мама переехала к нам. Свет падал на деревянные стены пятнами, похожими на солнечных зайчиков. Тикали настенные часы, которых мы ни разу не заводили, но они почему-то шли. Сверчки за окном выводили свои бесконечные трели.
Мы были дураками, что рассказали об этом родне.
-----
Первый звонок раздался в апреле.
Тётя Валя сказала в трубку – так громко, будто она стояла не в своей кухне, а у меня в затылке: «Димон, привет, это тётя Валя. Мы с дядей Сашей на майские подумали: а давайте к вам приедем? Подышим воздухом, отдохнём от города. Вы же не против?»
Я посмотрел на Иру. Она отрицательно покачала головой, но губы сжала в нитку.
– Ну, в общем… – начал я.
«Вот и отлично! – перебила она. – Мы на три дня, не больше. Адрес помню, сами найдём».
Она уже повесила трубку. Я ещё слышал гудки, а в голове крутилось: «не больше трёх дней». С тех пор я перестал верить в слова «не больше».
-----
Они приехали в пятницу вечером. Дядя Саша молча выгрузил из багажника два увесистых баула – зачем людям на три дня столько вещей, я не понял. Тётя Валя сразу прошла в дом, поцокала языком: «Ой, а у вас тут газ? Удобно! А я думала, с дровами будем возиться».
«Мы сами сделали», – сказал я.
«Молодцы, молодцы, – она уже открывала холодильник. – А кефирчик есть? Мы с дороги не ели. Ой, а это что, мясо? Саша, смотри, мясо!»
Дядя Саша хмыкнул и уставился в стену.
В тот вечер я пожарил два килограмма свинины, которые планировал есть всё воскресенье. Тётя Валя съела половину, запивая моим же кефиром. Потом сказала: «Устали, пойдём спать». И они ушли в единственную спальню. Нашу спальню.
Мы с Ирой ночевали в зале на раскладушке. Она молчала, потому что если бы заговорила, то начала бы кричать. Я тоже молчал. Слушал, как за стенкой храпит дядя Саша.
Утром я обнаружил, что моя бритва лежит на полочке в душе с чужими волосами в лезвиях. Ирина нашла в раковине зубную щётку. Не свою. Дяди Сашину. Торчала в стакане, как флаг завоевателя.
Но я промолчал.
Потому что «всего на три дня».
-----
Они прожили две недели. Тётя Валя освоила кухню. Кастрюли, которые Ира привозила из города, стояли в раковине немытые. На плите пригорела яичница – вкус был такой, что я понял: это делала не Ира. Ира не могла сжечь.
Дядя Саша ходил по участку в моих шлёпанцах. Растянул их на свою широченную ступню, сделал лодочками. Газету «Аргументы по фактам» он привёз свою, но читал её, сидя в моём кресле под зелёным абажуром.
На восьмой день я приехал с работы и увидел, что на столе стоят чужие лекарства. Левомицетиновая мазь, валокордин, какой-то тюбик с гелем для ног. Тётя Валя мазала ноги. Пахло аптекой, а не мятой.
Спросил прямо: «А вы до каких планируете?»
«Ой, Димон, мы не помешаем? Мы уж до выходных, а там видно будет».
«У нас работа».
«А вы работайте, работайте, а мы тут сами».
Я посмотрел на Иру. Она вязала носок. Спицы стучали так быстро, будто она хотела их сломать.
-----
В субботу они уехали. Сказали «спасибо», поцеловали в щёку и укатили. Забрали мою бензопилу. Я хватился её только через неделю, когда надо было распилить упавшую яблоню.
Позвонил тёте Вале: «Пила где?»
«Ой, Димон, а Саша говорит, ты ему дал. Мы её в сарай положили, я точно помню».
В сарае пилы не было.
«Ну, значит, не в сарай, – обиделась она. – Может, ты её сам куда дел? Молодые такие забывчивые стали».
Ира тогда заплакала. Первый раз. Негромко, в своей подушку, чтобы я не слышал. Но я услышал.
Я забрал у неё спицы, обнял. Сказал: «В следующий раз откажем».
Мы оба знали, что не откажем.
-----
Лето только начиналось.
В июне позвонила двоюродная сестра Люда. У неё муж Коля – я его видел один раз на свадьбе, он съел тогда целого гуся и сказал тост «за здоровье всех, кроме бывших». Люда сказала, что они хотели бы приехать на выходные, подышать воздухом, отдохнуть от города.
Я сказал, что у нас ремонт.
«Ой, а мы поможем! Коля всё умеет, он вам и полы перестелет, и обои поклеит».
Коля не умел. Я понял это, когда он попытался забить гвоздь в стену молотком для отбивных.
За три дня они съели все наши запасы из погреба, поломали забор (Коля привез на прицепе квадроцикл и случайно наехал на штакетник), а вечером в субботу устроили шашлыки. Мангал я искал потом полдня – они бросили его в крапиву, чёрного от копоти, в жирных разводах.
На воскресенье за ними приехала теща на «Солярисе» и увезла не только Люду с Колей, но и мой велосипед. Тот, который я собрал из запчастей. «Димон, мы тебе новый купим, а на этом у нас сын покатается».
Сын у них был взрослый мужик с красным лицом и татуировкой «Спаси и сохрани» на предплечье.
Велосипед я не увидел больше никогда.
Ира тогда плакала второй раз. Уже не в подушку, а на кухне, при свете зелёного абажура. Сидела, обхватив колени, и молчала. Спицы лежали рядом на столе. Я налил ей чаю. Он остыл, пока она решалась сделать глоток.
«Продадим дачу», – сказала она. Не спросила. Сказала.
«Не продадим, – ответил я. – Я что-нибудь придумаю».
-----
Июль прошёл в попытках отказывать. Я пробовал мягко: «У нас в эти выходные гости». В ответ: «Ой, а мы не помешаем, мы в сарае поспим, если что». «Сарай не оборудован». «А мы привычные».
Я пробовал жёстко: «Нет, не приезжайте». Обижались: «Мы же родня, Димон, что ты как чужой? У тебя сердце чёрное».
Тётя Валя звонила маме Иры. Мама звонила Ире. Ира молчала и вязала. Носок уже был длиной почти до колена, хотя она никогда не вязала такие длинные. Это был не носок. Это был сплошной нерв, превращённый в шерсть.
Я понимал, что так не может продолжаться. Но не знал, как это прекратить.
-----
В августе позвонил Олег. Двоюродный брат. Тот самый, который считал себя главным в семье, потому что купил себе «Хавейл» в кредит.
«Димон, привет! Слушай, мы с женой решили к вам на всё лето. Ну, до сентября. Подышим воздухом, грибы там, рыбалка. Ты ж не против?»
«На всё лето? – переспросил я. – Сейчас уже август».
«Ну, до сентября, я ж сказал. Месяц всего. Чего тебе, жалко?»
Я посмотрел на Иру. Она сидела у окна, за которым уже темнело. Спицы в руках замерли. Лица её я не видел, только силуэт.
«Я перезвоню», – сказал я и положил трубку.
-----
Я не спал до двух ночи. Сидел на кухне, пил остывший чай, смотрел, как мигает свет холодильника. На полу было холодно. Я босиком, в одних носках – не вязаных, а обычных, купленных на рынке за двести рублей.
Ира вышла. Тоже босиком. Села напротив.
«Мы не можем им отказать, они обидятся, – сказала она тихо. – Даже если мы откажем, они всё равно приедут. Ты же знаешь».
«Знаю».
«Продадим, Дим. Правда. К чёрту эту дачу. Купим где-нибудь в другом месте, где никто не знает адрес».
«А если узнают?»
Она не ответила. Только развела руками. Этот жест – «я не знаю, что делать» – выводил меня из себя сильнее, чем любые слова.
И тут меня осенило.
«Слушай, – сказал я. – А что, если мы не продадим, а просто… якобы "переедем"?»
«Куда?»
«В сарай».
Она уставилась на меня, как на сумасшедшего. Но я уже вставал, уже шёл к двери, уже включал свет на крыльце.
«Пойдём, покажу».
-----
Сарай у нас был крепкий. Мы его сами латали, когда купили дом. Крыша не текла, дверь закрывалась на засов. Внутри пахло сеном, мышами и сыростью – но это был честный запах, без примеси левомицетиновой мази.
«Здесь им негде спать», – сказала Ира.
«Будет».
Она помолчала. Потом засмеялась. Негромко, но впервые за долгое время по-настоящему.
«Ты серьёзно?»
«Абсолютно».
-----
На следующий день я поехал в город и купил старые раскладушки. Не новые, с барахолки, с ржавыми пружинами, которые противно скрипели, когда я их разложил в сарае. Ира принесла из дома старый чайник – тот, у которого отвалилась ручка, и мы его так и не выбросили. Я поставил на стол, который сам сколотил из досок год назад для рассады. В ведро налил воды из бочки. Она была мутноватая, но пить можно. Пахло сухой землёй и старыми досками.
Никакой записки про туалет я не писал. Пусть думают, что мы гостеприимные.
На стену я повесил скотчем ту самую записку: «Добро пожаловать! :) Кровати внутри, чайник на столе, думаю, разберётесь!».
Раскладушка спружинила мне в колено, я взвыл, но продолжил. Ведро с водой я поставил так, чтобы было видно сразу.
«Уверен?» – спросила она в последний раз.
«Абсолютно».
-----
Они приехали в субботу в одиннадцать утра. «Хавейл» Олег заехал прямо на газон, хотя я специально поставил колышки с верёвкой. Колышки были сбиты. Верёвка порвана.
Из машины вылез Олег в своих вечных шортах и сланцах. Жена его Света – худая, с огромными серьгами, похожими на люстры. За ними – двое детей: мальчик с планшетом и девочка с косичками, которая сразу же начала ломать наши ирисы.
«Димон, здорова! – Олег хлопнул меня по плечу так, что у меня лязгнули зубы. – Ну, показывай, где мы тут будем жить. Ты обещал кровати».
«Обещал, – кивнул я. – Идём».
Я повёл их к сараю. Ира осталась сидеть на крыльце, вязать свой бесконечный носок. Спицы в её руках стучали, как пулемёт.
Я открыл дверь. Сарай встретил нас запахом сена и ещё чем-то кислым – то ли забродившей водой, то ли опилками. Сквозь пыльное окошко падал свет, пахнуло холодом – внутри было градусов на пятнадцать, не больше.
На раскладушках лежали два байковых одеяла, которые Ира достала из кладовки. Чайник на столе – без ручки, зато с пакетом печенья «Юбилейное», открытым ещё с прошлого года. Ведро воды – рядом, чтобы удобно было.
Олег уставился на раскладушки.
«Это кровати?»
«А ты что хотел? – спокойно спросил я. – Трёхспальную с ортопедическим матрасом?»
«Ну, ты сказал "кровати"».
«Я сказал "кровати". Вот они. Раскладушки – тоже кровати. В походных условиях».
Света поджала губы. Серьги качнулись.
«А туалет?»
«Удобства, – я развёл руками, – на улице. Ты же хотел единения с природой».
Мальчик с планшетом уже пытался поймать вайфай. Не ловил.
«А интернет?» – спросил он.
«Лес. Сосны. Сверчки. Это лучше вайфая».
Девочка с косичками молча выкорчевала ещё один ирис.
-----
Весь день они пытались сделать вид, что всё нормально. Олег натянул улыбку, сказал: «Ничего, мы привычные, в армии и не такое бывало». Он не был в армии. Я знал.
К вечеру похолодало. Олег переоделся в длинные штаны – слава богу, додумался взять. Света куталась в какой-то палантин, который явно был рассчитан на пляж, а не на сарай. Дети ныли.
Я сидел в доме, пил чай с мятой – горячий, сладкий, настоящий. Ира вязала весь вечер, но теперь спокойно. Спицы стучали ровно.
В десять вечера я запер дверь на задвижку и лёг спать в своей кровати. Впервые за этот кошмар – один.
Где-то в половине двенадцатого зазвонил телефон.
Олег. Я снял трубку.
«Димон, тут комары жрут, а вода какая-то мутная. Ты можешь пустить нас в дом? Мы замерзли».
Я посмотрел на время. Подумал.
«Олег, ты же хотел единения с природой. Комары – это природа. Спи».
«Димон!»
«Спроси у тёти Вали. Она скажет, что делать».
Я повесил трубку и выключил звук.
-----
Утром я проснулся в тишине.
Не сразу понял, что не так. Обычно по субботам в этой тишине зазвучали бы чужие голоса, детский визг, скрежет сланцев по гравию.
Сейчас было просто тихо. И сверчки. И птицы.
Я вышел на крыльцо. Сарай стоял открытый. Внутри – пустые раскладушки, неубранные одеяла, надкусанное печенье на столе. Ведро с мутной водой опрокинуто – видно, кто-то задел в темноте.
«Хавейла» на газоне не было. Газон был укатан колёсами.
Я нашёл записку на столе в сарае. На салфетке, которую упаковка с которыми была у них в машине, – с логотипом какой-то заправки. Аккуратно, печатными буквами:
«Димон, спасибо, мы уехали. Дети заболели, не хотели тебя будить. Мы лучше в гостинице в следующий раз. Олег».
Я прочитал два раза.
Потом сложил салфетку, сунул в карман свитера с заплаткой – и пошёл в дом заваривать чай с мятой.
---
С тех пор прошло три месяца.
Тётя Валя звонила один раз. Спросила, как дела, не приехать ли на Новый год. Я сказал, что уезжаем в Таиланд. Она расстроилась. Не приехала.
Олег не звонил вообще. Ни разу. Ни про велосипед, ни про газон, ни про бензопилу. Молчок.
Мы с Ирой теперь живем как раньше. По выходным ездим в деревню. Я чиню забор, она вяжет носки – теперь нормальные, короткие. Вечером пьём чай с мятой под зелёным абажуром. Сверчки трещат. Часы тикают.
Ключи от сарая всё ещё висят на гвозде. Рядом – моя записка, края пожелтели. Но я не снимаю. На всякий случай... ;)