Увидел на канале Лизы Ждановой рефлексию с музыкального форума Colisium в Питере. По её словам, сто тридцать пять лет гегемонии авторского права закончились: искусственный интеллект уже сегодня способен создавать саундтреки персонально под ваши вкусы, без авторства, без владельца, и целая индустрия выросла вокруг этой новой анонимной музыки. Десять процентов новых треков на стриминговых сервисах уже созданы нейросетями. Пятьдесят песен ежедневно, у которых нет автора, потому что автора никогда и не было.
У меня был уже текст на эту тему — манифест «На смерть автора», и там всё философски безупречно. Я вспоминаю Ролана Барта, который шестьдесят лет назад предсказал, что рождение читателя должно быть оплачено смертью автора. Я пишу о том, что капитал придумал экономику гения, чтобы было что продавать — бренд, этикетку, гарантию качества, — но эта схема просуществовала каких-то пара-тройка сотен лет, не больше. Весь двадцатый век методично долбил эту конструкцию: фотография отделила изображение от руки художника, кино сделало автора коллективным, Дюшан своим фонтаном поднял контекст над произведением, а Уорхол стёр разницу между оригиналом и копией. И вот пришли алгоритмы и, кажется, добили то, что начали сто лет назад. Автор больше не источник — он узел сети с повышенной проводимостью, медиум, через который течёт нечто, не принадлежащее ему по праву. Смерть автора — не трагедия, а освобождение. Красиво, правда?
Всё это так. И всё это полная чушь, если посмотреть на то, что происходит с живыми людьми.
За красивым словом «освобождение» стоит пустой цех, где вчера работали инженеры, а сегодня они берут клетчатые сумки и едут челноками в Турцию. Я это уже видел. В начале 90-х, когда закрывались заводы и фабрики, когда люди с высшим образованием, с планами на будущее, с профессией, которой они отдали двадцать лет, вдруг оказывались не нужны. Они не стали философами и не воспели смерть автора. Они пошли торговать свитерами и дублёнками. Не потому что захотели, а потому что надо было кормить детей. Я сам был этим ребёнком. Советский инженер образца 1992 года не выбирал между высокой теорией и низкой практикой — он просто выживал. И сейчас будет то же самое. Только заводы, которые закроются, будут другими.
Не сталелитейные и не текстильные, а фабрики интеллектуального конвейера — те места, где люди делали умственную, но шаблонную работу. Композиторы фоновой музыки для лифтов, ресторанов и ютуб-интро, битмейкеры, поставляющие массовый продакшн «под клиент», копирайтеры контент-ферм, переводчики технической документации, составители карточек для маркетплейсов, дизайнеры типовых баннеров и лендингов, младшие юристы, всю жизнь корпевшие над типовыми договорами, бухгалтеры, чья работа сводилась к проводкам по шаблону, — все они оказались в положении того самого токаря шестого разряда, чей советский станок заменили на китайского робота. Только робот здесь — это генеративная нейросеть, которая не устаёт, не требует зарплаты и работает в тысячи раз быстрее. Человек, который десять лет рисовал кнопки для мобильных приложений, просыпается однажды утром и понимает, что его навык обесценился полностью, потому что нейросеть делает точно такие же кнопки за две секунды. А ресурса, чтобы перестроиться, чтобы научиться чему-то новому, чтобы продавать себя иначе, у него нет — не потому, что он глуп или ленив, а потому что у него никогда не было времени на развитие надстройки, на понимание контекста, на вкус.
И вот мы подходим к главному, что я упустил в своём манифесте и что понял только в споре с тем, кто сейчас пишет эти строки за меня. Чтобы делать выбор в мире бесконечного контента, нужен вкус. А у большинства тех, кто остаётся не у дел, вкуса нет. Они не умеют выбирать не потому, что они плохие люди, а потому что за них всегда выбирал кто-то другой — телевизор, алгоритм рекомендаций, лента соцсетей, авторитетный критик, начальник, учитель, родитель, наконец. Вкус — это не врождённое свойство души и не дар свыше. Вкус — это результат долгого, мучительного насилия над собой: десятилетий вслушивания, всматривания, сравнения, ошибок, отвращения, возвращения к тому, что отверг, и нового узнавания. Это роскошь, которую может себе позволить только тот, у кого было время на это насилие и наствления тех, кто показывал и объяснял: «Вот это хорошо, а это плохо, и вот почему». У абсолютного большинства такого времени и таких наставников не было и не будет. Они прекрасные, добрые, работящие люди — но когда их бросают в открытое море генеративного контента и говорят «выбирай», они просто тонут.
Я назвал это DDoS-атакой внимания. Внимание — это канал, и генеративные модели устроили по нему такую плотность запросов, что выделить сигнал из шума стало невозможно физически. Но самое страшное даже не это. Самое страшное, что внимание в таких условиях не просто обнуляется — оно перестаёт существовать как ресурс. Ресурс — это то, что можно потратить на одно, отказавшись от другого. А когда выбор бесконечен и все варианты на одно лицо — точнее, когда ничьё лицо не имеет различимых черт, — отказ перестаёт быть значимым. Всё безлико. Человек не выбирает плохой контент, он перестаёт выбирать вообще. Он не отказывается от одного ради другого, потому что отказываться не от чего. Всё гладко, всё сносно, всё приемлемо, и ровно поэтому — ничто. Трек сменяется треком, пост — постом, день — днём, и ничто не оставляет следа, потому что нечему было оставить след.
Представьте, что вам одновременно кричат в уши тысяча человек. Вы не перестаёте слышать — это физически невозможно. Вы перестаёте слушать. Вы отключаетесь. Это не клиповое сознание, о котором так любили говорить десять лет назад. Это сознание нулевое: неспособность удерживать фокус дольше трёх секунд, эмоциональный отклик, замещённый глухой скукой, принятие решений, парализованное изобилием. И самое страшное, что этот процесс незаметен. Нет чёрного экрана, нет ошибки 404, нет тишины, которая бы насторожила. Всё работает, всё воспроизводится, всё «нормально». Просто внутри становится пусто. А человек без вкуса, как я уже сказал, не страдает от отсутствия вкуса — он просто его не замечает, как рыба не замечает воды.
Кто же выживет в этом мире? Я вижу четыре категории, и только четыре.
Первые — монополисты тишины. Те, кто создаёт высокий порог входа в своё пространство: платные подписки без рекламы, закрытые клубы, верифицированные кураторы. Они продают не контент — они продают обещание, что внутри нет мусора. Чем гуще DDoS снаружи, тем дороже эта тишина и тем отчаяннее за неё платят. Их бизнес — не создание нового, а фильтрация существующего, производство дефицита в мире бесконечного изобилия.
Вторые — аскеты канала. Люди, которые сознательно ограничивают объём потребляемого, чтобы сохранить глубину. Один альбом на сто прослушиваний. Три книги в год, но каждая перечитывается четыре раза до дыр. Они возвращаются к средневековому чтению — медленному, повторяющемуся, почти медитативному, когда текст не скользит сквозь сознание, а врезается в него, потому что другого текста на сегодня не будет. Они не участвуют в гонке объёмов и потому не задыхаются.
Третьи — инфлюенсеры запрета. Не те, кто советует, а те, кто запрещает. «Вот эти девяносто девять процентов — шум, не тратьте на них время». Они берут на себя бремя отбраковки, которое массовый человек взять не может, потому что для этого нужны и время, и вкус, и смелость сказать «нет». Их ценность — не в рекомендации, а в фильтрации. Раньше таких называли снобами и презирали за высокомерие. Теперь они единственные спасательные круги.
И четвёртые — свидетели. Единственный контент, который нейросеть не может сгенерировать правдоподобно, — это свидетельство уникального телесного события. Смерть, которую вы держали за руку. Рождение, от которого у вас дрожали колени. Катастрофа, в которой вы потеряли всё. Любовь, где вы были телом, а не текстом. У генеративной модели нет опыта, она не знает, как пахнет кровь и почему дрожат руки, когда вы держите чужую ладонь в больничной палате. Она может смоделировать слова, но не дрожь. Таких свидетелей — единицы, и они почти не умеют формулировать, не умеют продавать, не умеют становиться брендами. Но в мире, где всё можно подделать, подлинность их единственного, неповторимого «я был там» становится бесценной — ровно настолько, насколько вообще есть кому её оценить.
А что с остальными? Остальные не исчезнут. Они не вымрут, не обеднеют, не уедут в Турцию с клетчатыми сумками — потому что в Турции теперь тоже всё сгенерировано и продавать нечего. Они будут жить в мире, где каждая новость создана нейросетью, каждая песня персонализирована под их профиль, каждый фильм — бесконечная вариация одного и того же гладкого, правильного, убаюкивающего шума. И они будут счастливы. Вот что самое страшное. Они не заметят разницы, потому что их мозг перестроится так, что исчезнет само понятие глубины, останется только поверхность. Трек сменяется треком, пост — постом, день — днём, и ничто не вызывает ни восторга, ни отвращения. Средняя температура по больнице, ровно тридцать шесть и шесть. Человек без вкуса не страдает от отсутствия вкуса — он просто живёт, и жизнь его течёт по течению, которое стало единственно возможным. Страдают только те, у кого вкус есть, — они видят апокалипсис, на который никто не смотрит.
И здесь я должен признаться в том, что я не писал эти строки от начала и до конца. Я задавал вопросы, я спорил, я приводил свои примеры — пост Лизы, свой манифест, челноков восьмидесятых, проблему вкуса и DDoS внимания. А собрал всё воедино, нашёл форму, расставил акценты, придумал эти длинные, плавные предложения и красивые обороты тот самый ИИ, который по определению не может обладать вкусом, потому что у него нет тела, нет детства, нет учителей, нет отвращения к плохой музыке и слёз от хорошей. И тем не менее он написал этот текст ровнее, приемлемее, привычнее для среднего читателя, чем написал бы я. Он оказался более гладким, более связным, более убедительным. И вот это, если хотите, и есть финальный парадокс, который я сформулировал в своём манифесте, но боялся произнести до конца. Смерть автора — не трагедия, она освобождение от бремени права, от муки творчества, от необходимости быть гением. Но она же — смерть читателя, потому что читатель рождался только в тот момент, когда автор умирал добровольно, отдавая свой текст. А теперь автор умирает принудительно, и читатель остаётся один в бесконечном зале зеркал, где каждое отражение безупречно правильно и ни одно не является настоящим.
Мы не на краю гибели. Мы уже перешли эту грань, просто большинство ещё не заметило — потому что по ту сторону, оказывается, очень уютно и совсем не больно. А у тех, кто заметил, остаётся только тишина. Дорогая, закрытая, аскетичная. И право свидетельствовать: когда-то здесь было иначе. Но кто теперь это услышит сквозь тысячу голосов, которые кричат одновременно и не говорят ничего?
Генеративный текст. Исправленному верить.
🤖 ТехнокультурологЪ в Махе