Я никогда не думала, что смогу так сильно ненавидеть человека, которого когда-то любила больше жизни.
Мы с Сергеем были вместе восемь лет до свадьбы. Он всегда говорил: «Хочу большую семью. Сначала сына, наследника, чтобы фамилию продолжил. А потом уже девочек можно». Я смеялась и отвечала: «Главное, чтобы здоровенькие были». Он улыбался, но я видела в его глазах — для него это было не просто желание. Это было требование.
Когда я забеременела, он ходил гоголем. Покупал синие распашонки, называл живот «наш будущий чемпион» и уже придумывал, в какую секцию запишет сына. УЗИ на 20-й неделе показало девочку. В кабинете Сергей побледнел. Врач улыбалась: «Поздравляю, у вас дочка!» А он молчал. Потом выдавил сквозь зубы: «Может, ошиблись?»
С того дня всё изменилось.
Он перестал прикасаться к моему животу. Перестал разговаривать со мной по вечерам. Когда я спрашивала, что случилось, отвечал коротко: «Ничего». Но я видела — случилось. Он смотрел на меня как на предательницу. Как будто я нарочно сделала ему назло.
Роды были тяжёлыми. Дочь родилась слабенькой, с обвитием. Когда мне её принесли, я заплакала от счастья. Маленькая, сморщенная, с моими глазами. А Сергей стоял в палате и смотрел на неё с таким выражением, будто ему подсунули чужого ребёнка.
— Это не сын, — сказал он тихо, когда мы остались одни. — Я просил сына.
Я подумала, что он шутит. Но он не шутил.
Домой мы приехали в гробовой тишине. Я ухаживала за дочкой круглосуточно, а Сергей почти не подходил к ней. Когда она плакала ночью, он переворачивался на другой бок и бурчал: «Твоя дочь орёт, иди успокаивай». Слово «твоя» он начал употреблять всё чаще.
Через месяц после родов началось самое страшное.
Он перестал меня замечать как женщину. Совсем. Ни поцелуя, ни объятия. Когда я попыталась поговорить, он взорвался:
— Ты не смогла дать мне то, что я хотел! Зачем мне теперь эта семья? Я всю жизнь мечтал о сыне, а ты мне девку родила!
Я плакала. Просила прощения, будто сама была виновата в том, что природа распорядилась так, а не иначе. А он продолжал:
— Все мужики вокруг с сыновьями. А я? С кем я теперь на футбол пойду? Кого научу водить машину? Кому квартиру оставлю?
Каждый его взгляд был пропитан презрением. Он начал пить. Приходил поздно, пах алкоголем и чужими духами. Когда я спрашивала, где был, отвечал: «Там, где меня ценят как мужика, а не как неудачника».
Дочь росла. Ей было полгода, когда он впервые сказал при мне: «Лучше бы ты вообще не рожала». Мне стало страшно. Я начала прятать от него ребёнка, когда он был выпивший.
В годик дочке он впервые её ударил. Не сильно — шлёпнул по попе за то, что она разлила кашу. Но я увидела в его глазах настоящую злость. Злость не на ребёнка. На меня. За то, что я «не смогла».
— Это всё из-за тебя, — шипел он мне потом. — Если бы родился сын, всё было бы по-другому. А теперь я смотрю на неё и вижу только твою неудачу.
Я пыталась уйти дважды. Первый раз он меня вернул — обещал измениться, плакал, говорил, что любит. Я поверила, как дура. Второй раз он сказал:
— Уйдёшь — я тебя по судам затаскаю. Дочь тебе не отдам. Скажу, что ты плохая мать. У меня зарплата выше, квартира на мне. Кому суд отдаст ребёнка?
Я осталась.
Сейчас дочери шесть лет. Она умная, добрая, очень похожа на меня. Рисует, поёт, обнимает меня и говорит: «Мамочка, я тебя люблю больше всех». А отец почти не разговаривает с ней. Когда она зовёт его «папа», он морщится, будто ему больно это слышать.
Недавно я нашла в его телефоне переписку с какой-то женщиной. Она писала: «Когда уже разведёшься с этой неудачницей и заведёшь нормального сына?» Он отвечал: «Работаю над этим».
Я сижу сейчас ночью, пока они обе спят — дочь и моя ненависть к нему. И думаю: сколько ещё я смогу это терпеть?
Иногда ловлю себя на страшной мысли: а что, если бы тогда, в роддоме, я сказала врачам, что хочу ещё одну попытку? Или если бы вообще не рожала от него?
А иногда думаю иначе: может, это он сломанный, а не я? Может, дочь спасла меня от жизни с человеком, который любил не меня, а свою фантазию о сыне?
Я не знаю, как правильно.
